dangerous games

Буквально чувствую, как от волнения начинает болезненно стучать в висках. Упорно пытаюсь задвинуть страшные догадки в самый дальний угол своего сознания и совладать с внезапно охватившим меня мандражом. Я не знаю, чего боюсь больше: гнева отца, который обрушится на меня градом, стоит лишь Чунмёну заикнуться об отмене свадьбы, или того, что Чунмён спустит все на тормозах, а отыграется на мне после. Мысленно я всегда отдавала себе отчет в том, что слишком жестока к молодому человеку. Практически на первом официальном свидании с Чунмёном я поняла, что понравилась ему. Только это меня ничуть не тронуло: будучи заранее враждебно настроенной, я ни разу за период наших «отношений» не испытала к нему ни единого трепетного чувства. Раздражение, скука, жалость — да, но не было ничего хоть отдаленно напоминающего симпатию. Засевшее где-то в коре головного мозга полное неприятие этого человека выражалось в любой мелочи: мне претило, когда он изредка касался моей руки, присылал сообщения с пожеланием спокойной ночи или же, улыбаясь, просто смотрел на меня. Чтобы заочно насолить отцу, я раз за разом ранила чувства Чунмёна, даже не задумываясь об этом. И практически уложенная на лопатки подозрением, что Чунмёну известно о моих изменах, я с ужасом замечаю, что дверь в спальню распахивается. Быстро отвожу взгляд в сторону, чтобы не выдать своего испуга, и интуитивно обхватываю себя руками: еще никогда я не чувствовала себя так неуютно в обществе Чунмёна. — Что случилось, Ли? — от его приближающихся шагов меня охватывает страх и в горле резко образовывается предательский комок. — Ты не хочешь выпить со мной? — Все в порядке, — изо всех сил стараюсь придать голосу уверенности и шумно вдыхаю, когда Чунмён неожиданно сокращает расстояние между нами до непозволительного. Вжимаюсь спиной в дверцу шкафа, пытаясь отстраниться. — Просто… — задерживаю взгляд на бутылке, которую он держит в левой руке, и понимаю, что она уже начата без меня, — не могу отыскать футболку. Жаркое, пропитанное спиртным дыхание Чунмёна приходится мне в лицо, отчего мне еще больше хочется оттолкнуть его. Эта внезапная близость неприятна, как и мысль о том, что я в его ловушке. — Почему ты не отвечала на мои звонки? — слегка заплетающимся языком спрашивает Чунмён с легкой обидой в голосе и притрагивается пальцами к моему подбородку. Чувствую неуверенность в его касании, и меня накрывает паника, когда я понимаю, что он, как и я, на грани. — Дай мне минуту, — послушно поднимаю на него глаза, и, стоит мне открыть рот, бутылка вина с грохотом падает на пол, и Чунмён, обхватив мое лицо ладонями, остервенело впивается в мои губы. Громко и недовольно возмущаюсь в поцелуй, изо всех сил упираясь ладонями ему в грудь, но он только сильнее вжимается в меня всем телом, не реагируя на безуспешные попытки оттолкнуть его от себя. Чунмён сдается лишь тогда, когда я кусаю его за губу. От неожиданности он убирает от меня руки, и я без особых раздумий влепляю ему пощечину. Головой понимаю, что сама спровоцировала Чунмёна на такие крайности, но смириться с этим не могу: хочется поскорее умыться и прополоскать рот с мылом. Почему-то за одну секунду прежняя жалость к нему улетучивается: если я смогла сделать больно любимому человеку, что меня остановит сейчас? — Тебе стоит уйти, — цежу я, отвернувшись от него и придерживая пальцами полы распахнутого халата. — Немедленно. — А я так не думаю, — голос его таит в себе неясную, смутную опасность, и вопреки моим ожиданиям, он хватает меня за предплечье и разворачивает лицом к себе. — Сегодня в мои планы не входит оставлять тебя одну. Все же я твой будущий муж, не так ли? — Что ты делаешь, Чунмён? Отпусти меня! — брыкаюсь, когда он тянет меня в сторону кровати, и с ужасом понимаю, что поцелуй был для разогрева. — Давай спокойно поговорим, хорошо? Он хмыкает и грубо толкает меня на аккуратно заправленные простыни, словно куклу. Халат больше не скрывает мои оголенные прелести, но это меня перестает заботить в тот момент, когда Чунмён, криво улыбаясь, смотрит на меня каким-то хищным, затуманенным взглядом. — Пожалуйста, не надо, — практически молю его, отползая на противоположный край кровати. — Почему же? — наигранно удивляясь, он вскидывает бровь и идет в наступление. — Почему ты не хочешь сделать это со мной? Чем я хуже него? Последняя фраза бьет наотмашь, потому что он произносит ее с таким надрывным отчаянием, что я буквально кожей ощущаю его боль. У меня внутри все сжимается от презрения к самой себе. Кровь мгновенно приливает к щекам, не давая возможности придумать новую ложь. Да и нет смысла врать, ведь даже сжатые до побелевших костяшек кулаки Чунмёна открыто кричат о том, что ему все известно. И несмотря на то, что стыд и сожаление крепко сжимают меня за горло своими когтистыми лапами, мне вдруг становится как-то легче на душе, потому что впредь не придется прятать от него свои настоящие чувства. Больше не смотрю на него: нервно кусаю губы, безуспешно пытаясь подобрать правильные слова, чтобы оправдать себя, но неожиданно Чунмён подается вперед, сокращая расстояние между нами до минимума. — Я люблю тебя, Ли, — он переходит на шепот, касаясь пальцами моих губ, и я вздрагиваю от этого прикосновения. — Люблю, слышишь? — Прекрати, — резко отталкиваю его руку, мотая головой. Клянусь, лучше бы он устроил скандал и отказался от меня, вместо этого нелепого признания. Если раньше меня в какой-то степени смягчали его слепые чувства, то сейчас мне абсолютно точно не нужна его любовь и всепрощение. Хочется забиться в самый темный угол и зажать уши руками, чтобы не слышать этих слов, которые не принесут ему ничего, кроме очередной порции разочарования и боли. — Прошу тебя, прекрати. Выдыхаю с горечью, но он уже не слышит никаких просьб, жадно скользя ладонями по моей коже, оставляя на ней неприятные отпечатки. Начинаю сопротивляться что есть сил, потому что до сих пор изнываю, скучая по нежным и желанным прикосновениям Джиёна. — …хочу тебя… не позволю больше никому… — словно одержимый, Чунмён что-то неразборчиво шепчет, попутно стягивая свой пиджак, и вскоре принимается за пряжку на штанах. С ужасом замечаю его стояк и чувствую, как сердце начинает бешено колотиться в груди: я скорее позволю отцу убить меня, чем дам возможность Чунмёну довести дело до конца. — Ненавижу! — собравшись с силами, толкаю его ногой в живот и изворачиваюсь, пытаясь встать с кровати. Но стоит мне обернуться к Чунмёну спиной, как он обхватывает пальцами мою лодыжку и я, потеряв равновесие, падаю, больно ударяясь лбом о край прикроватной тумбочки так, что на мгновение перед глазами пляшут звездочки. Стону, чувствуя неприятное жжение на коже, но даже не думаю останавливаться: меня охватывает панический ужас от мысли, что в этот раз Чунмён не отступит. Всего на секунду его хватка ослабевает, и я, пользуясь возможностью, кубарем сваливаюсь на пол, отползая подальше от кровати. Из моих губ тут же срывается громкий вопль, когда что-то острое впивается в мою ладонь. Морщусь от резкой, пронизывающей боли, глядя на кусок стекла от разбитой бутылки, застрявший в ладони, а второй рукой пытаюсь стереть что-то горячее, тонкой струйкой стекающее по моему лицу. Замираю, глядя на дрожащие, окровавленные руки, и не могу понять, что происходит. Еще раз притрагиваюсь к лицу и с ужасом осознаю, что по нему течет струйка крови. С трудом перевожу затравленный взгляд на Чунмёна, который в два счета оказывается рядом. Удивительно, как быстро он приходит в себя: его испуганный взгляд прикован к моему лицу, и я отчетливо понимаю, что он уже жалеет о произошедшем. — Господи, Ли, прости меня, прости, — он осторожно берет мою руку, но я инстинктивно подаюсь назад. — Не прикасайся, — говорю севшим голосом, чувствуя легкое головокружение, но Чунмён резко вытягивает осколок и просит меня подождать минуту. Провожаю взглядом его спину и киваю, не в силах больше сопротивляться. Безумно хочется закрыть глаза и уснуть, а когда проснусь — чтобы все это оказалось лишь страшным сном. Иначе никак, потому что ситуация окончательно вышла из-под контроля… Прихожу в себя от прикосновения Чунмёна и читаю откровенную тревогу в его глазах. Неприятно морщусь, когда он протирает мокрым полотенцем мое лицо и дезинфицирует раны каким-то жгучим средством из принесенной аптечки. — Потерпи, нужно остановить кровотечение, — отвечает он на очередную попытку выдернуть руку из его ладони. Затем встает, стягивает с постели мой халат и укутывает меня. — Зачем все это? — внутреннее сопротивление дает трещину, и я несдержанно всхлипываю, вытирая слезы свободной рукой. Даже не смотрю на него, чувствуя, как медленно схожу с ума. Прямо сейчас, сидя напротив взволнованного жениха, я понимаю, что никакая физическая боль не притупит душевные терзания. Мне становится все равно на последствия: даже если отец и убьет меня, этим он только сделает мне одолжение, потому что потерять Джиёна равносильно смерти. — Тебе нужно прилечь, — отвечает он мягко, с долей сожаления в голосе. — Я осмотрю твою рану. Усмехаюсь, когда он тянет руку к моим волосам. — И тебе тогда станет легче? — обреченно выдаю, решая наконец расставить все точки над «і». — Чунмён, зачем ты заботишься обо мне? Для чего ты опять делаешь вид, что все как обычно? Ты же все знаешь обо мне и Дж… — Нет! — он резко перебивает меня и придвигается совсем близко, так, что я кожей чувствую его сбивчивое дыхание. — Прости, прости меня, Ли. Я не знаю, что на меня нашло. Обещаю, я больше никогда не сделаю тебе больно! Поверь, я больше никогда не заикнусь о твоем прошлом и сделаю все, чтобы ты была счастлива. Давай забудем обо всем и начнем жизнь с чистого листа. Я… я люблю тебя, Ли! Он нежно обнимает меня, как будто я самое ценное в его жизни, и аккуратно целует в щеку. — Но я не могу ответить тебе тем же, — слова даются мне с трудом, потому что я уверена — каждое болезненно вонзится прямо в его сердце. — Я люблю другого. И никогда не смогу его разлюбить, понимаешь? Я всегда буду скучать по нему, искать его взглядом в толпе, — хочу выбраться из его объятий, но он не позволяет, прижимая меня сильнее. — Чунмён, пока ты не возненавидел меня окончательно, — я сдаюсь и обессиленно утыкаюсь лицом в его плечо, — давай прекратим все это. — Я не смогу без тебя, — практически шепчет он. — И со мной ты тоже не сможешь, — притрагиваюсь к его спине рукой. — Отпусти меня, пожалуйста. — Я пробовал, Ли, клянусь, — Чунмён внезапно размыкает руки и смотрит на меня так, будто пытается запомнить каждый миллиметр моего лица. — Я пытался разлюбить тебя, пробовал вышибать клин клином — но ничего не получилось, ты у меня засела вот тут. Он прикладывает свою ладонь к груди и мне становится невыносимо паршиво: что за идиотская штука — любовь? Почему нельзя просто любить человека и не плакать из-за этого? — Скажи, что мне сделать, чтобы ты не плакала, Ли? — он аккуратно стирает льющиеся по моим щекам слезы. Смотрю на него и осознаю, что с каждой секундой картинка перед глазами становится все более размытой. И я уже не понимаю, говорю ли я это вслух или всего лишь мысленно прокручиваю в голове фразу: «…если действительно любишь, то отпусти или… позволь мне умереть».