Милковичи всегда возвращаются

— Мартинез? Серьезно? — звонкий мужской смех прокатился по салону автомобиля, заглушая рев мотора машины. Наконец Йен Галлагер прекратил хохотать и увидел прямо перед собой толпу подростков, идущих по пешеходному переходу, и резко дал по тормозам. — Еб твою мать! — Микки затрепался, как куколка-марионетка, скованная ремнем безопасности, и почувствовал, как боль расходится от верхних позвонков вдоль всего хребта от резкого удара об сиденье. Если бы не загипсованная рука, Милкович отвесил бы рыжему звонкую оплеуху. — Хочешь маленький совет? Используй свои ебучие глаза, когда водишь автомобиль. Галлагер виновато поджал губы и вновь потянулся к коробке передач, когда свет светофора сменился на зеленый. В Чикаго пришла резкая жара, выгнав задержавшуюся зиму со своим морозным поведением нахуй на ближайшие полгода. Солнечные лучи тут и там касались лица Йена, делая его веснушки все отчетливее: Милкович принялся от скуки наблюдать, как они играют на лице Галлагера с его постоянно меняющейся в мимикой, пока тот задумчиво едет по пыльным дорогам, крепко держась за руль. Йен забрал Форд Микки, пока тот отлеживался в больнице, и выглядел он, прямо скажем, потрясающе. Нет, спорить с тем, что Милкович прекрасен, вряд ли кто-то возьмется, но речь в данном случае идет о его главной ценности — об автомобиле. Целые сверкающие стекла, которые можно использовать вместо зеркала, и свежие, девственно чистые двери, не задетые ни единой царапиной — следов варварского изнасилования Форда не найдешь и с лупой, спасибо старику Патрику за это. Жаль, что человека так просто не собрать по кусочкам, не подлатать, используя клей, скотч и новую краску. Микки выглядел гораздо лучше, чем в день, когда Галлагер нашел его захлебывающимся в собственной крови и с выбитыми зубами, но следы садистских побоев все еще легко можно было разглядеть, отчего сердце Йена непроизвольно сжималось при каждом взгляде. Хрупкие кости в районе левой кисти понемногу срастались, а многочисленные ссадины по всему лицу и телу становились все менее видимыми и посылали все меньше болевых импульсов при каждом движении. Однако Микки волновало совсем не это. Даже учитывая отбитую почку — подарок, который вручили нападающие напоследок, — он думал совсем не об этом. Дорого, но просто восстановить изувеченный автомобиль, дорого и тяжело, но реально восстановить ушибленное тело человека, ну, а как справляться с душевной тревогой, захлестывающей с головой, не дающей сделать лишний глоток воздуха? Каждый вечер, как по блядскому расписанию, стоило свету в палате погаснуть, а голова Микки с раздражением откидывалась на подушку — ему и так надоело валяться в постели целыми днями, — приходили они. Мысли. Сидели у него на кровати, заглядывали в широко распахнутые красные глаза сверху вниз и ехидно хохотали, будто Микки перед сном ЛСД въебал. Каждую ночь Милковича посещали одни и те же мысли, не давая уснуть спокойно, и они были простыми, как три копейки, но в то же время до безумия тяжелыми. Они же на этом не остановятся. Машина, избиение — хуйня, легкое девичье заигрывание перед тем, как начать настоящую кровавую игру, деньги отца в которой — гран-при. И Микки в ней далеко не участник, нет, он мишень с ярко-красными кругами на спине, при выбивании которой на победителя посыплются ворохом золотые монеты. А вместе с ним в игру непроизвольно были втянуты и все близкие и родные Микки, так и норовящие получить колченогую стрелу в спину или, что реальнее, пулю в затылок. Даже сейчас, ерзая на переднем сиденье и рассматривая сменяющиеся друг за другом цветные картинки разных супермаркетов и многоэтажек, Микки не мог отделаться от мысли о том, когда он успел встрять в такое крупное дерьмо и, что немаловажно, как из него выбраться с минимальными потерями. Ничто не шло ему на руку, и Милкович хотел послать нахуй отцовские деньги, прокричать ебаному Терри в лицо, как он ненавидит каждое о нем воспоминание, лишь бы повернуть время вспять и никогда не соглашаться на предложение Мэнди. «Даже не вздумай перекладывать все свои косяки на покойника, бесхребетное. Ты — несчастный лепрекон, возжелавший оторвать долю от лакомого куска окровавленного состояния, позабыв простую истину: деньги, добытые нечестным путем — не награда и не приз, а проклятие, бомба замедленного действия, которую однажды разорвет». В какой-то момент бестолковая мешанина из серых однотипных домов Саутсайда возымела смысл: Милкович обратил свой взгляд на улицу, по которой они двигались. — Кажется, мы проехали мой дом, — обеспокоенно кинул Милкович, обращая свой взгляд на задумчивого Йена. — Да, ты прав как никогда, — безразлично ответил Галлагер, всматриваясь в зеркало заднего вида и резко крутанул руль на повороте, отчего Милкович опять дернулся, тихо выругавшись, — ты поживешь пока у меня. — Это че, блять, шутка? — У тебя сломанная рука, достаточно серьезный ушиб левой почки и травмы других органов, — отчеканил Галлагер, — тебе нельзя пока оставаться одному, — Йен на секунду повернулся к охуевшему Микки, подтверждая серьезным нахмуренным выражением лица правдивость своих слов. — Хуйня, — Микки попытался вырвать себя из оков ремня безопасности, чтобы врезать Галлагеру и развернуть баранку на сто восемьдесят градусов, однако даже это простое действие вызвало у парня трудности. Йен заметил это копошение боковым зрением и, смахнув с глаз уже прилично отросшую рыжую челку, взглянул на Микки, прыснув со смеху. Милкович перестал ебаться с этим делом и обессилено откинулся на спинку сиденья, чувствуя, как головная боль подкрадывается к нему из-за спины. Ему уже надоело спорить с Йеном, лишний раз выставляя наружу свою беспомощность, которую теперь не заметить было невозможно. Через несколько минут, когда небо уже покрылось багровыми разводами, серый Форд подъехал к знакомому дому с облупившейся голубой краской на фасаде. Галлагер аккуратно припарковался и ловко выскочил из машины, обходя ее спереди и открывая дверь со стороны сиденья Микки. — Михайло, — Йен по-джентельменски предоставил свою руку, беззлобно улыбаясь. Если бы раздражение было огненным в прямом понимании этого слова, взгляд Милковича прожег бы футболку на Галлагере в одно мгновение. Однако гнев тут же сменился на милость, и уста брюнета расползлись в ехидной ухмылке. — Для тебя только мистер Мартинез, — Микки теперь уже беспроблемно щелкнул на кнопку и, почувствовав, как ремень безопасности ослабляет хватку, подал Йену свою свободную руку и вылез из авто. Парни двинулись в сторону дома, гонимые вечерней прохладой и тонкими куртками. Когда Милкович распахнул двери дома Галлагеров и разрушил царящую там звонкую тишину, его охватила привычная волна ностальгии, но сейчас, кажется, она было раз в пять сильнее по шкале Бофорта, чем обычно. Если его родной обитель был скорее блатхатой, в которой Микки провел свою не самую радужную и веселую юность, то со стенами этого дома у него связаны только самые теплые воспоминания: Йен готовит на кухне блинчики, Йен носится как оголтелый в поисках своих сверкающих труселей перед работой, Йен становится перед Милковичем на колени в их маленькой спальне, одним движением выдергивая ремень из петель на его брюках… — Можешь располагаться в бывшей спальне Липа, она наверху, — Галлагер отправил куртку на диван и прошел к лестнице, зазывая Микки отправиться с ним на второй этаж. — И что же, а где твой… — Микки, запнулся, шагая по коридору и отворяя двери уютной спаленки. Он, блять, без всяких острот забыл имя Галлагеровского ебыря, — Тетрис?.. Галлагер в ответ лишь хмыкнул и, склонив голову набок, вызывающе произнес: — И это все, на что ты способен? Неужели гопота отбила тебе чувство юмора, Микки? — Ну ты доигрался, крепыш, — Милкович с легкостью толкнул не ожидавшего такого поворота событий Галлагера на кровать, отчего та издала характерный жалобный скрип. — Блять, — несмотря на относительную мягкость матраса, Йен почувствовал, что неплохо приложился затылком, однако не смог удержать смеха, — для отбитого по всем фронтам ты слишком сильный. — Привыкай, — Милкович по-хозяйски обогнул валяющегося Йена и укрыл спинку стула своим пуховиком. Усевшись на краешек кровати, он достал из кармана джинс пачку сигарет и звонко щелкнул колесиком кремния на зажигалке, выпуская струю дыма прямо под потолок. — Есть что пожрать?

***

Следующие несколько дней прошли для Йена, Микки и Тревора из рук вон странно. Милкович чувствовал себя постояльцем в хостеле, который задерживает уплату за месяц, сталкиваясь иногда на кухне с недовольной рожей Тревора. Микки прекрасно знал, что Йен наплел про него своему бойфренду, но совместное проживание в одном доме, видимо, того не очень радовало. По легенде сказочника Галлагера, Милкович — его старый друг, находящийся в городе проездом. Ушлые грабители избили и обокрали бедолагу, а Йен ну просто не мог бросить Микки в беде. Вернее, друга в беде. Имя-то он ему так и не назвал, не раз упоминая при Треворе словосочетание «Микки Милкович» в связке с такими выражениями, как «уголовник» и «мой бывший-дебил», дабы пресечь на корню назревающий скандал на плодородной почве ревности и обиды. Гадко становилось в этот момент до тошноты. Галлагер чувствовал себя лицемерным слизнем, который в разговоре с Тревором выливает на Милковича ушат словесного дерьма, а ночью не может уснуть до четырех утра, представляя, каково живется тому в Мексике. Почти каждое утро, выползая из комнаты на остатках жизненных сил, Микки сталкивался глаза в глаза с кудрявым и, бормоча какое-то инвалидное пожелание доброго утра, тянулся к холодильнику за целительным глотком апельсинового сока. Галлагер к тому времени уже вовсю летал по городу, спасая наркоманов от передоза и вытаскивая эпилептиков из ночных клубов, желая не думать о том, что оставил два взрывоопасных элемента наедине друг с другом. Йен просто молился всем Богам, что они не начнут говорить, и, если начистоту, Милкович и не собирался этого делать. В такие моменты он стоял, опираясь задницей на тумбочку, и, попивая свой сок с отрешенным взглядом, устремленным куда-то в глубину дома, не желал реагировать на происходящее. Ему хотелось сунуть голову в песок или как минимум в миску с сахаром, лишь бы не наблюдать за Тревом. Неловкость тут, конечно же, была ни при чем — Микки еле подавлял в себе желание набить ему ебальник. Единственно верный выход в подобной ситуации — ретироваться и не лезть на рожон. Тем временем Микки чувствовал себя все хуевей. С каждым днем боль в районе поясницы становилась все пронзительней, а каждый шаг, сделанный на коротком отрезке от комнаты до кухни, вызывал все больше ассоциаций с ножом, который вставили в спину и с наслаждением раскручивают. Милкович почти перестал покидать свой маленький мир из подушек и одеял, но, сказать честно, жить на обезболивающих, холодных компрессах и Галлагеровской поддержке было весьма терпимо. Микки не хотелось в этом себе признаваться, но истерики, устраиваемые каждый вечер Йену кудряшкой Сью на фоне излишней опеки над Милковичем, были музыкой для его ушей. В один из таких дней, дождавшись, пока Тревор устанет рвать глотку и заляжет под одеяло, Йен тихонько проскочил на кухню и, поставив закипать чайник, принялся нарезать ветчину на сэндвичи. Расположив готовые бутерброды и кружки с чаем на подносе, Галлагер пошлепал босыми ногами в сторону комнаты Микки, отмечая, как все еще холодно ходить по его дому в одной майке и пижамных шортах. — Не спишь? — Йен тихонько постучал в дверь и, со скрипом приоткрыв ее, отметил, что Микки еще даже не собирался: натянув одеяло так, что было видно лишь его блестящие глаза, он нервно скроллил ленту новостей в телефоне, почти не вчитываясь в высвечиваемую информацию. — А, нет, проходи, — Микки бросил короткий взгляд на Йена и снова уставился в смартфон. Он был несказанно рад, как и каждый вечер, когда Галлагер заходил поболтать и скрасить его болезненное одиночество. Однако в этот раз ему не удалось выразить свой позитивный настрой: температура ебашила как на солнечной поверхности, тяжело было даже улыбнуться. Галлагер сразу понял, что Милкович мечется в дичайшем жару. Подойдя ближе и поставив незатейливый ужин на тумбочку, он смог рассмотреть капельки пота на лбу Микки и его лихорадочный взгляд, прыгающий по пижаме Йена, иногда срываясь на его растрепанную шевелюру или вообще на шкаф, стоящий позади. — Ты же горишь, блять. — Это у меня жопа воспламенилась от надоевшего безделья, — Микки откинул одеяло и потянулся к кружке, предвкушая встречу его губ с горячим сладким чаем. Йен же тем временем вышел из комнаты и уже через пару минут вернулся с пачкой скучных белых таблеток. — На, вмиг полегчает, — Йен уселся рядом с Микки на кровать и протянул тому пачку. Фольга покорно щелкнула, и Милкович, запив горькую пилюлю, откинулся на подушку, с облегчением прикрыв глаза. Галлагер обратил свой трепетный взор на чуть приоткрытые глаза Милковича. Все его тело, казалось, горело не менее ярко, чем бьющийся в лихорадке Микки. Йен чувствовал каждым нервом эту болезненную потребность в мужчине, лежащем на кровати так спокойно и тихо — он бы даже сказал, беззащитно. Йен скучал по такому Микки — да черт возьми, он скучал по нему любому. По шебутному и орущему, по расстроенному и злому, по смеющемуся во весь голос и по искреннему до дрожи в коленках. Он скучал по каждому дециметру души и тела этого гопника из Саутсайда, который давно и перестал им быть. Но Йен со всей силой цеплялся за остатки воспоминаний и синим пламенем горел в каждый момент сложившейся близости. Момент мог бы быть упущенным в доли секунды, и Галлагер медленно наклонился, чувствуя на себя горячее дыхание, нежно коснувшись пылающих губ Микки. Милкович встрепенулся и поддался на поцелуй, располагая свою ладонь на затылке Йена. Казалось, часы перестали назойливо тикать, а комната резко погрузилась во мрак. Все восприятие, все его эмоции были сконцентрированы на этих рассеченных мягких губах, на горячем языке в его рту. Йен Галлагер осознавал, от чего его сердце готово выскочить из грудной клетки, а руки, упершиеся в матрас, дрожат так, что кости сейчас переломаются в кистях. Он чувствовал себя наркоманом в ремиссии, которому полчаса назад на язык положили таблетку морфия и нежно захлопнули рот. Это было крышесносяще. Милкович принял сидячее положение, запуская руки в беспорядочно торчащие рыжие волосы, и легко потянул их вниз, наслаждаясь тем, как Галлагер застонал. Вот он, твой самый частый ночной мираж, страх, ведущий борьбу с огромным желанием. Микки Милкович, ты дал себе столько обещаний, но опять проебался. Йен оторвался от поцелуя, всматриваясь в такое искреннее сейчас лицо Микки, освещаемое лишь слабым ночником. Милкович тяжело дышал, и его взгляд судорожно бегал от одной до другой веснушки на лице Галлагера. — Прости меня, я не должен был. С этими словами Йен подорвался с кровати и, не оборачиваясь, вылетел из комнаты. Хлопнула дверь. Микки попытался успокоить свое рваное дыхание и слишком резко откинулся на подушку, зарываясь лицом в одеяло. Разрушай свой слабый карточный домик счастья, вытаскивай самую нижнюю карту и наблюдай, как все кубарем летит вниз. Делай так, чтоб другие страдали, если тебе хуево самому. Йен шумно потопал в сторону спальни, не имея сил унять дрожь и привести в норму дыхание. Он не понял, как это получилось, не понял, откуда появилось столько твердой смелости, но Галлагер не жалел. Тяга к этому поцелую долгие недели накапливалась на сухих губах, и в какой-то момент он должен был сорваться. Он аккуратно открыл дверь и увидел мирно сопящую фигуру Тревора, лежащего на кровати, закутанного в одеяла. Вдоль всей кровати, касаясь бедра парня, струилась тонкая полоска света от уличного фонаря. Галлагер заткнул рот рукой, дабы не разбудить своего бойфренда, и, легко откинув одеяло, залез на кровать и прижался к тому всем телом со спины, устраивая свою руку на его животе. — Йен? — сонно пробормотал Тревор, заерзав в постели, но не открыв глаз. Молчание. Ебучее молчание и редкое шмыганье носом. — Ты что, простыл? — в ответ снова тишина. Галлагер посильнее прижался к Тревору, но глаза его лихорадочно прыгали по теням, отбрасываемым на стены разной комнатной мебелью, не желая сомкнуться. Йену Галлагеру казалось, он сходит с ума. Совсем. Трудно сказать, что до этого его психическое состояние было идеально ровным, но сейчас причина его сумасшествия — лежащий в одиночестве прямо за стеной Микки Милкович, чьи губы еще хранили остатки вкуса Галлагера. Руки Йена цепляются за спящего Тревора, он — спасательная горсть таблеток лития, лекарство, которое притупляет острые болезненные чувства, переворачивающие сознание вверх тормашками. Нотки прохладного воздуха проникали в комнату сквозь небольшую форточку, и Галлагер наблюдал за тем, как развевается от того занавеска. Микки Милкович — не тот сорт маниакально-депрессивного психоза, и побороть манию в данном случае реально, лишь выстрелив себе в голову.