Милковичи всегда возвращаются

— Блять! — Галлагер отскочил от дышащей на ладан плиты, выделывая пируэты на месте, пытаясь заглушить боль, и ринулся к умывальнику. С разрушившим тишину шумом воды пришло облегчение: Йен подставил обожженную ладонь под струю, все еще бормоча под нос ругательства в адрес самого себя. Не стоило хвататься за раскаленную ручку сковородки голыми руками, хотя чего еще можно было ожидать от Йена мастера-поспешных-решений Галлагера? Зато завтрак, приправленный отборным матом готовящего, уж наверняка вышел вкусным. Йен начал доставать из шкафчика тарелки и выкладывать на них горячий омлет, сам до конца не понимая, для кого именно он подорвался в семь утра. Парень решил: кто первый приползет на кухню, с тем и разделит трапезу. Цирк. Наливая крепкий кофе в свою кружку, Йен услышал медленные тяжелые шаги, доносящиеся со второго этажа, и понял, что скоро он перестанет смаковать свое одиночество. По иронии судьбы, показавшись перед Йеном в одних полосатых семейниках и белой майке, потирая глаза, вышел тот, с кем Галлагер хотел разговаривать меньше всего: Микки прошел на кухню, волоча за собой напряжение, которое тут же рассеялось по всей комнате. Микки и Йен не разговаривали в течение дней трех с момента их спонтанного поцелуя, старательно избегая не только серьезных, а вообще каких-либо разговоров, и Йен из оплота адекватности в этом доме превратился в еще одного человека, которого следовало избегать. Шизофренически разговаривать с ведущим теленовостей, который почему-то Милковича игнорировал, и изредка заебывать сестру по телефону — не лучший вариант удовлетворения своей потребности в общении, хотя Микки справлялся. Однако всему есть край, и в одно прекрасное утро выходного дня Микки выждал момент, когда Галлагер первый выйдет на кухню без кудрявого хвостика, и через какое-то время спустился сам. — Доброе утро, — робко произнес Йен, на секунду призадумываясь, стоит ему вообще улыбаться или нет, и указал взглядом на стол, который потихоньку начал заполняться едой. — Доброе, — тут же отреагировал Микки и кинул на стол все еще мокрое от утренних манипуляций возле умывальника полотенце, чуть не попав в омлет, — как дела? Галлагер немного удивился столь нетипичному вопросу для семи часов утра и на мгновение замешкался. — Нормально. Нормально, Микки. — Твоей руке тоже нормально? — Милкович бросил короткий взгляд на красное пятно на ладони Йена, открывая холодильник и выуживая оттуда пластмассовую бутылку, дабы спасти очередное утро традиционным утренним соком. Йен поставил сковородку в раковину и отметил, как тесно им с Микки умещаться на кухоньке, совершая обе эти манипуляции. — Я просто схватился за горячую ручку, — Йен попытался произнести эту фразу максимально безразлично, но от этого он выглядел еще комичнее. — Опять сначала делаешь, прежде чем подумать, Галлагер? — язвительный червячок, обитавший в душе Микки, одарил его бурными овациями, отмечая, как двояко звучит эта фраза в их сложившейся ситуации. Галлагер перестал гипнотизировать кусок чугуна в раковине и развернулся к Микки, не замечая, как сделался пунцовым от стыда — точно семиклассница, которую отчитали за прогул ИЗО. — Микки, я… Милкович не дал парню договорить, подходя к тому впритык и буравя лицо Йена своим лишь кажущимся расслабленным взглядом. — Пантенол там же, где и всегда? Бля, да голову убери, — Микки подался вперед, открывая левой рукой шкафчик, который загораживал своей фигурой Галлагер. Милкович взял в свою холодную ладонь руку Йена, отчего тот уже почувствовал ноты покалыващего облегчения. — В EMT учат-то вообще ожоги обрабатывать? — Йен молчал. Ему не хотелось вообще хоть как-то реагировать на выпады утреннего собеседника, понимая, что любое его слово будет лишним. Микки прыснул средством от ожогов на руку, не сводя глаз с Йена. Усмиряя жжение в ладони. Распаляя жжение в груди. — Ты не замечал, что наша с тобой жизнь циклична? — Микки вопросительно изогнул бровь, отпуская руку Йена и опираясь на тумбочку двумя руками так, чтобы тот не смог куда-либо смыться, разве что если он превратится в лужу и уползет. — Что бы я ни делал, где бы мы с тобой ни находились, мы все равно рано или поздно пересекаемся. Вот только конец у этой истории всегда один. Милкович немного отстранился и, прокашлявшись, продолжил с неожиданного: — Знаешь, как ты меня заебал, Галлагер? Твоя неопределенность, наглеж и неадекватное отношение к людям, которые этого не заслуживают. Взгляд Йена лихорадочно забегал по кухонным поверхностям, Галлагер не желал пересекаться глазами с не отводящим взора Милковичем. Он не был настроен на такую разгромную откровенность, но не мог показаться перед Микки немой рыбой, которая только и умеет, что удивленно раскрывать рот. — Я заебал тебя? В тот вечер ты мне этого не сказал, Микки. Или я тебя до полустонов в мой рот заебал? — выпалил Йен и отстранился, сам того не ожидая. О, Галлагер хорошо осознавал, что проявленная наглость накалит серьезность Микки до точки невозврата. Разговор был тихий, каждое слово они буквально шептали, но выплевывая их в лицо так резко, что недалеко было до истошных криков. — Сука, Галлагер… — Микки, казалось, был готов мощным ударом впечатать Йена в тумбочку, чтобы гадкая самоуверенность, которая так блядски нравилась, покинула его вместе с кровью из носа, — что ты творишь, а? — Я не знаю, Микки, — Йен снова превратился в беззащитного щеночка, легко касаясь здоровой рукой его щеки, боясь обжечься еще сильнее, — но я ничего не могу с собой поделать. Милкович еле удержался от того, чтобы не прислониться еще ближе, блаженно закрывая глаза и чувствуя сердечный ритм Галлагера, разрывающего грудную клетку — их напряженный разговор прервал спустившийся Тревор, без крошки заспанности на лице, разве что с несколько помятыми кудрями, сверкая белозубой улыбкой. Йен и Микки в одночасье отпрыгнули друг от друга, будто между ними упал железный занавес. Со стороны это выглядело так, будто секунду назад они не разговаривали, а занимались чем-то куда более компрометирующим. — Доброе утро. Что здесь происходит? — улыбку Тревора слегка перекосило, но Галлагер ринулся спасать эту ситуацию: — Все отлично, — Йен подскочил к парню, подарив тому неуклюжий поцелуй в щеку и махнул на стол, на котором расположился брошенный и уже слегка остывший омлет, — садись завтракать. Огибая стол и усаживаясь перед тарелкой, Галлагер боковым зрением задел взгляд Милковича, под которым от сложившейся картины, кажется, плавились вилки с ложками. — Выдыхай, Отелло, ухожу уже, — закатив глаза к потолку, Милкович скрестил руки на груди и удалился из кухни, не желая становиться элементом полотна «Шведская пидорская семейка за завтраком». Парень же, в чей адрес была брошена фраза, лишь презрительно хмыкнул. — И чем же вы тут занимались? — спросил Тревор, с шорохом отодвигая стул и усаживаясь напротив своего парня. Он старался звучать максимально безразлично, но Тревор был тем еще хуевым актером. — Прекрати, Трев. Между нами ничего не было и быть не может. Это смешно. Смешно? Степень отчаянности Галлагеровского вранья — вот что действительно показалось ему смешным. Йену даже пришлось тщательно прожевать порцию завтрака, дабы случайно не подавиться во время проговаривания этой лживой фразы. — Отношения строятся на доверии, да? — Тревор прекратил есть и уставился на рыжего, который уже успел набить щеки и выглядел как хомяк. — Не делай так, чтобы мне приходилось в тебе сомневаться. Галлагер вновь покраснел, понимая, что кусок омлета все-таки застрял в пищеводе, и принялся запивать его остывшим кофе. Столько стыда, сколько за сегодняшнее утро, ему не доводилось испытывать за всю жизнь: ошибка на ошибке, ошибкой погоняет. Пытаясь уберечь одну задницу от беды, он поджег две. Следующие двадцать минут за столом Йен и Тревор провели в пугающей тишине. Не желая подрываться и мыть посуду в холодной воде, каждый из них залип в своем телефоне, сидя за столом, который был уставлен пустыми тарелками от всякого, и просматривая разные бестолковые новости. Неизвестно, сколько бы еще продолжалось это взаимное игнорирование друг друга за столом, если бы дверь Галлагеров не распахнулась без стука. Йен тут же подскочил со своего места, чуть не опрокинув стул, и ринулся ко входной двери, боясь, что вернулся его блудный папаша. У Тревора реакция оказалась не такой резкой, и он лишь растерянно проводил Галлагера взглядом, после чего все-таки соизволил встать. Ко всеобщему удивлению, на пороге показался не забулдыга Френк с компанией желающих продолжить дискотеку, а Фиона с рюкзаком наперевес и кое-как разодетый — видно, что наспех — Лиам. Вид Фионы Галлагер идеально бы подошел для социальной рекламы, привлекающей внимание к проблеме домашнего насилия. Волосы ее были растрепаны, под глазами красовались двухдневные мешки, а щеку, бровь и нижнюю губу украшали багровые, еще толком не затянувшиеся ссадины, будто девушку держали в заложницах в подвале несколько дней без света, изредка подсовывая в дверную щелку воду и черствый хлеб. Йен подошел к сестре и мягко забрал ее в свои объятия, чувствуя, как та дрожит. Одно простое семейное прикосновение окутало Фиону ощущением долгожданной безопасности и дало волю слезам, которые та так тщательно сдерживала всю дорогу до дома, дабы не вызывать лишних пристальных взглядов в метро от разных цокающих бабушек и прочих надоедливых зевак. Йен почувствовал, как кофта на его плече начинает сыреть, и задал один короткий тихий вопрос девушке на ухо, ответ на который дал понять все без остатка: — Эрик? Фиона судорожно закивала и отстранилась, дрожащими руками дергая себя за молнию на парке, дабы скинуть ненавистную верхнюю одежду, но безуспешно. — Лиам, иди руки мыть, — Йен обратился к брату, и, когда тот рысью кинулся в ванную, кидая на пол свой рюкзак, Галлагер взял руку сестры в свою, а второй легко расстегнул куртку. — Я пойду еще раз чайник поставлю, — пробормотал Тревор, явно чувствующий себя лишним в данной среде, и удалился на кухню. — Все пошло по пизде, — прошептала Фиона, скидывая парку. Под верхней одеждой у девушки оказалась ночная сорочка, заправленная в джинсы, что уже не удивило Галлагера. — Прости. — Все хорошо, — Галлагер мягко посмотрел в глаза сестре своим солнечным теплом, что заставило ее окончательно успокоиться. — Пошли, выпьешь чаю и спокойно расскажешь. Йен и Фиона поплелись в сторону кухни, и, когда девушка плюхнулась на барный стул, она устало уткнулась лицом в свои ладони. — Он меня заревновал. К Веронике, судя по всему, — Фиона истерически захохотала, — мы наконец-то восстановили общение, и после стольких месяцев разлуки хотели просто посидеть в баре, и… Я вернулась немного позже, когда Эрик уже спал. А утром он решил приготовить мне свежий скандал. — Вот же мудачье, — Тревор скривился, не удержавшись от комментария в сторону мужа Фионы, и вытащил из шкафа остаток чистых чашек. — Уебок даже мне объясниться не дал. Сказал, что не хочет оправданий от шлюхи, и меня этим как по голове ударило, — Фиона резко переменила свой подавленный настрой на агрессивный, верно решив, что высказаться о том, чего она натерпелась от ебанутого супруга за годы жизни, лучше, чем без конца реветь и обслюнивать рукава дорогой рубашки. — А знаете, что меня удивляет больше всего?.. — однако ответить на только что поставленный собою вопрос Фионе не удалось. Со второго этажа вновь послышались шаги, и на кухне показался Микки — уже в джинсах и футболке с длинным рукавом. Брошенное на стол мокрое полотенце, которое следовало бы забрать, стало отличным поводом спуститься вниз и разведать обстановку. Но споткнуться об увиденную им картину он точно не собирался. — Милкович? — глаза девушки в миг округлились, а рот удивленно приоткрылся. Казалось, уже ничего не поразит девушку после череды столь по-ебанутому трагичных событий в ее жизни, но избитое лицо Милковича добило девушку окончательно. Охуевший Микки чувствовал себя скорее как вор, который взломал замки и, обокрав дом, собирался уматывать, но неожиданно вернулась хозяйка. Фиона Галлагер не была тем человеком, который все делает невпопад: ее жизнь всегда была четко организована, а многодетная семья никогда не оставалась без контроля, даже если девушку конкретно заносило не в ту степь. Однако сейчас она поймала свой звездный час, создав самую неловкую ситуацию в этом доме за последние несколько лет. — Что? — Тревор таращился на Йена глазами верного пса, которого только что пытался застрелить хозяин. Все пазлы в голове наконец-то сложились в цельную картинку, на которой неоновыми буквами горело слово «пиздец». — Это твой бывший-уголовник? — Эй, — подал голос Милкович. Брови его выгнулись дугой, выражая явное недовольство этим прозвищем, однако вскоре он понял, что его слова сейчас волнуют присутствующих меньше остального. Картина, сложившаяся на кухне Галлагеров, выглядела фантастически. На плите разрывался паром чайник, явно умоляя, чтобы его выключили, но всем явно было не до того. Фиона резко прикрыла рот рукой, глаза же ее стали еще больше. Кажется, она только что осознала, какой секрет разболтала. Она с раскаянием смотрела на несчастного Трева, тот же продолжал буравить взглядом Йена, желая услышать от него хоть слово в свое оправдание. Сам Галлагер тем временем искал поддержки в Микки, прыгая взглядом по его лицу и делая ситуацию лишь хуже. Один лишь Милкович выражал самый обыкновенный дискомфорт и смотрел куда-то в стенку. Он почувствовал себя героем Санта-Барбары из триста двадцать пятой серии, который случайно стал центром семейной мелодрамы. Все, чего ему сейчас хотелось — закончить с этой чертовщиной побыстрее, и начал он с намерения выключить сраный чайник. — Я все понял, — Тревор изо всех сил пытался сдержать слезы, но глаза его явно покраснели, — с меня хватит. С этими словами он бросил махровое полотенце, что сминал до этого в руках, на стол и быстрыми шагами направился в сторону входной двери, попутно захватывая свою куртку и наспех шнуруя кеды на ногах. — Тревор, прошу тебя, — Йен, как и подобает, ринулся за ним, поскользнувшись и чуть не упав на полу собственной гостиной. Выяснять отношения с парнем сейчас у него не было ни крохи сил, но делать было нечего. Тревор с серьезным видом шел в сторону калитки и обернулся, лишь когда Галлагер позвал его в десятый раз: — Тревор! Я могу все объяснить, — Йен в очередной раз посмотрел на парня глазами, полными раскаяния, но он ничего не мог больше сделать. — Хватит думать только о себе, Галлагер. Хватит считать, что весь мир тебе должен, и хватит относиться к людям, которые тебя ценят так, будто это их прямая обязанность. Это не будет продолжаться вечно, — слова Тревора мощными ударами били под дых, заставляя Галлагера скручиваться от фантомной боли, — вещи заберу позже. Тревор кинул последний уничтожающий взгляд на парня и, секунды две помедлив, с лязгом открыл калитку и удалился прочь. Галлагер медленно опустился на деревянные ступеньки, ощущая, как краска сходит с его лица. Мысли роем заполонили голову, но шум потихоньку зеленевших деревьев не давал на них сосредоточиться. В жизни каждого человека бывают хуевые моменты, да. Тем не менее, если ты — Галлагер, в твоей жизни бывают (иногда) хорошие моменты, все остальные же — хуевые по умолчанию. Йен использовал эту отмазку каждый раз, когда жизнь превращалась в неразборчивую кашу из разномастных ошибок и проблем, не желая признавать, что он все еще остается тем, кто эту кашу заварил, а значит, виновник всех бед по-прежнему Йен Галлагер. Он был им всегда, невзирая на хуевые гены и прочие сказки, но признать и осознать это было даже тяжелее, чем принять биполярное расстройство. Тем временем, глядя на измученную Фиону и наливая ей в кружку кипяток без слов, Микки отметил, что за одно утро у таких полярных людей, как Фиона Галлагер и он сам, появилось великое множество общего: ссадины на лице, жизнь, катящаяся по наклонной и один последний пакетик чая на двоих.