Это не твоя жизнь

Медленно, но верно, я возвращался к своей рутинной жизни. Жалел ли я, что помог Ярославу? Нет. Жалел ли о том, что не взял деньги, а мог навсегда забыть о своей паршивой подработке? Тоже нет. Мысль о том, что я бескорыстно спас брата, которого отец предпочёл мне, которого всегда считал лучше меня, грела душу. На секунду промелькнуло желание взяться за себя, доказать, что я не только героически спас Ярослава (о да, я считал себя героем, хоть и понимал, что Сергей всё равно нашёл бы донора. Не такого идеального, как я, но Ярослав всё равно бы выжил), но и могу во многом превзойти его. Однако, она исчезла так же быстро, как и появилась. Кому я мог что-то доказать? Отцу? Он уже давно сбросил меня со счетов и вряд ли оценит такие старания на том свете. Матери? Возможно, я бы сделал её чуточку счастливее, но она и без меня нашла свой маленький кусочек счастья. Одинокий сосед, живущий этажом ниже и имеющий в запасе дачу. Мать не раз ездила туда, засаживая местность цветами. Я знал. Она не говорила: боится показать мне, что она счастливее. Я не против ее крохотной планеты радости, пока она не пытается впихнуть в неё меня. Про себя точно знал одно: я забыл, как быть счастливым, забыл, что значит любить людей рядом. Не из долга или уважения, а просто за то, что они есть в твоей жизни. Забыл, как доверять людям, как открывать свое сердце и идти по людной улице, взявшись за руки, улыбаться редким лучам солнца. Забыл, или вовсе не знал. Душ прогоняет все мысли, оставляя в голове лишь обволакивающую пустоту. И, заварив горький кофе, что обжигает не кипятком, а своим вкусом, плетусь в комнату. Опускаюсь на кровать, выбираю очередной сериал, который на какое-то время унесёт меня прочь из серого мира, наполненного жалостью к себе и вечным одиночеством. Мои планы разрушает мерзкий вопль дверного звонка. Прокручиваю в голове варианты того, кто мог нарушить хрупкий покой. Мать уехала в свой мир и ещё не должна вернуться. Себя можно сразу сбросить со счетов. И, останавливаясь на том, что это одна из её подруг, открываю дверь, так и не глянув в глазок. О чём сразу жалею. Чёрные джинсы обтягивают стройные ноги, серый свитер выглядывает из-под тёмного пальто, а меня прожигают голубые глаза. Такие родные и, в тоже время, чужие. — Что ты тут делаешь? — резко и немного грубо роняю я, не пуская гостя в квартиру. Теряется на секунду, но, взяв себя в руку, продолжает. — Я пришел тебя поблагодарить. Отец говорил, что не стоит идти, но я не смог устоять, — так естественно брошенное «отец» режет слух. Отвечает словно в шутку, играя. Взгляд скользит по телу, изучает. Остановившись на глазах, ждет моей реакции. — Поблагодарил. Пожалуйста, рад был помочь, — не дожидаясь ответа, закрываю дверь, но не успеваю. Он тут же просовывает ногу в проём, не давая захлопнуть, — Яр, блядь! — вырывается прежде, чем успеваю подумать, что сказал. — Ты все-таки знаешь, как меня зовут? — ехидная улыбка накрывает узкие губы, а глаза начинают изучать с большим интересом. — Я тебе, как бы, жизнь спас. Так что да, я знаю, как тебя зовут, — несдержанно отвечаю, пытаясь вытолкать его конечность. — И что же еще ты обо мне знаешь? — скорее усмешка, нежели вопрос, а разговор уже начинает бесить. — Ничего. И больше узнавать не намерен. — Так нечестно. Я вот, кроме твоего адреса, о тебе ничего не знаю. Может, хоть имя скажешь? — снова усмешка, и мне начинает казаться, что он просто издевается. Рычу в ответ, со всей силы давлю на дверь, чтобы он, наконец, убрал ногу. Отвлекает голос матери. — Влад! У нас гости? Что же ты не сказал, я бы не поехала на д… — запинается, но тут же поправляет себя: — Это твой друг? Ну чего ты его держишь на пороге, пусть зайдет, я вкусненького купила. Сейчас чай попьем. Рычу про себя, но пускаю брата в квартиру. — Какие прекрасные цветы. А вот Влад мне не дарит, даже на праздники, — жалуется мать, снимая куртку. Теперь я тоже замечаю огромный букет белых лилий, что Яр прятал за спиной. — О, это в знак благодарности… — Тебе мам, — перебиваю брата, не давая проболтаться про операцию. Брови Ярослава ползут вверх, но тут же опускаются: — Да, это вам за то, что воспитали такого потрясающего сына, — мать радуется, забирает цветы, убегает вглубь квартиры в поисках вазы. — Не смей говорить про операцию! — цежу сквозь зубы. На мое удивление, в ответ понимающе кивают. Проталкиваю Яра глубже в квартиру, направляю в свою комнату. — Я за чаем, не выходи, ничего не трогай. Мам, мы у меня в комнате чай попьем, давай свои вкусняшки. — Ты давно не приводил друзей, он не похож на тех, с кем ты учишься. — Он не задержится надолго, не беспокойся. И не отвлекай, пожалуйста, — лицо матери тут же наполняет печаль, но она кивает. И, уже уходя с кухни, слышу вдогонку негромкое: — А я была бы рада, если бы в твоей жизни появился хоть кто-то. Проглатываю её слова, шагаю в комнату. У тебя есть маленькая планетка счастья, не надо искать её и мне. Ты ведь сама это знаешь, поэтому не пускаешь меня в свой мир, боишься, что я его сломаю. — Какое серьезное лицо. Не думал, что твоя мама не знает, что ты спас человека, — говорит Яр, отрываясь от разглядывания моих полок, стоит мне зайти в комнату. Ставлю на рабочий стол чай с кусочками торта. Указав брату на кресло, усаживаюсь рядом на тумбочку. — Она не знает, и ты не скажешь. Так что тебе надо? — отвечаю и, отхлебнув чай, тут же морщусь. Слишком слабый. — Уже говорил, хочу отблагодарить тебя. И мне плевать на твоё согласие, я сделаю это, — не отрывая от меня взгляда своих небесных глаз, проговаривает он. Вздрагиваю, но продолжаю диалог, от которого уже голова кругом. — А я уже принял твою благодарность. И, кажется, говорил, что мне ничего не надо. Не заставляй меня жалеть о твоем спасении, — парирую и чувствую, что этот спор за мной. Он наклоняется ближе, почти шёпотом, в самые губы: — Если тебя это и устраивает, то меня нет. Может, мне стоит выйти и рассказать твоей маме, как ты героически меня спас, а теперь отказываешься от благодарности? — и снова усмешка накрывает его губы. — Нет, согласен, — я единственный, кто должен знать, что мы братья. Мать слишком хорошо знает моё отношение к людям. Я не готов рисковать ради чужих людей, даже если Яр этого не понял. Однако, знай он об этом, не стал бы молчать, и угрожал тем, что расскажет о кровной связи. Значит, он этого не знает. Видимо, этот спор всё же за ним. — Так что ты хочешь? — Ты завтра свободен? — неуверенно киваю в ответ, ожидая, что он скажет дальше. — Я заеду за тобой в одиннадцать. Улыбается и встаёт из-за стола. Уже у дверей кидает:  — Знаешь, я бы не настаивал так уверенно, если бы ты принял деньги отца и не открещивался от помощи с такой силой. Дверь в комнату закрывается. Я слышу, как он прощается с матерью. — Влад, а кто это был? — скользнувшая в дверь мать не успокаивается. — Никто, он телефон потерял, а я вернул. Пришёл поблагодарить. — Очень хороший мальчик, ты бы с ним подружился. Может и сам бы… — Прекрати! — не сдерживаюсь. Напряжение, что копилось во мне с той секунды, как я увидел его на пороге, наконец вырывается. Мать печально вздыхает и исчезает из комнаты. А меня не покидает чувство беспокойства. Я словно попал в ловушку, сам о том не подозревая. И выход виден: протяни руку, сделай шаг и выберешься. Опускаю взгляд на хромую ногу и понимаю, что он меня не отпустит. Стоит попытаться выбраться, и клетка захлопнется. Ощущение следящих за мной голубых глаз не исчезает, лишь усиливается, а губы горят от теплого дыхания, что еще пару минут назад касалось их. Вздрагиваю, скидывая с себя тяжесть чужого взгляда, дыхания и, взяв пачку, плетусь на балкон. Гудки раздражают сознание. Каждый словно протыкает в моем теле новую дыру, не приносит боль, лишь раздражающий дискомфорт. И, наконец, услышав в трубке знакомый голос, рычу: — Вы обещали ему ничего не говорить! У нас был уговор! — Я не говорил. Сказал, что ты хочешь остаться анонимом. Но он не послушал, никогда никого не слушает. Взял твой адрес в больнице. Ты просто согласись на помощь, а когда ему надоест, сам уйдет, — сбрасываю, так и не ответив. Раздражение накрывает новой волной. Возвращаюсь в комнату и допиваю уже остывший чай с тортом, погружаюсь в выбранный фильм, но одна мысль так и не отпускает сознание: «А уйдет ли?» В голове снова всплывают изучающие меня глаза, ухмылка и ощущение ловушки, в которую я попал. За то время, что я готовился к операции, за время, проведенное в больнице, я смирился с мыслью, что он мой брат. Где-то в глубине заледенелой души мне даже хотелось узнать его поближе: что он любит, чем увлекается, как прошло его детство. Не из ревности, скорее, из любопытства. И ощущение того, что это любопытство меня погубит, становится всё более реальным. Как и то, что для меня он брат, а я ему незнакомец, спасший жизнь, отчего уловить логику в его поведении становится сложнее. Для происходящего есть одно простое объяснение: Сергей рассказал ему все, но попросил не говорить мне. Тогда его поведение становится понятным. Интересно, выдашь ли ты себя завтра?