Это не твоя жизнь

Проснулся под грохот входной двери и крики матери. Голова гудит, словно я неделю не пил, а желудок скручивает от голода. В последнее время режим питания улетел в трубу и единственное, что осталось стабильным, — это сон, из которого всё тяжелее выбраться. Организм кричит о том, что отдохнул, но заставить себя подняться с кровати становится невыносимой пыткой. Собрав оставшиеся силы в кулак, плетусь в коридор, ближе к воплям Яра и матери, что отказывается открывать ему дверь, грозясь вызвать полицию. Заметив меня, она отступает, давая мне возможность поговорить. И решение, что я с такой легкостью принял вчера, уже не кажется таким хорошим. — Яр, прекрати долбиться в мою дверь! Я не собираюсь никуда ехать, твоя ебучая благодарность мне не нужна! — выкрикиваю в дверь, стук за ней стихает. — Открой дверь, я хочу поговорить! Или я ее выломаю и мне плевать, кому ты собрался звонить! — разъярённый голос не заглушает даже закрытая дверь. Обдумываю его слова пару минут и всё же поворачиваю замок. Брат тут же влетает в квартиру, сметая меня со своего пути и загораживая телом дверь. Притихшая мать наблюдает, не вмешиваясь, за что я благодарен, но был бы больше, не будь её сейчас в доме. — Так о чем ты хотел поговорить? — стараюсь говорить как можно спокойнее и увереннее. — Какого черта ты творишь? Мы, кажется, вчера договорились! — небесные глаза, наполненные яростью и раздражением, следят за каждым моим движением. — Хорошо, я соглашусь на твою благодарность и перестану тебя избегать, если ты объяснишь, зачем тебе это надо? Только не надо опять про благодарность за спасение! Яр медлит пару минут, мельком кидает взгляд на притихшую в кухонном проходе мать, но всё же отвечает: — Неужели еще не догадался? — усмешка накрывает губы, но тут же исчезает. Он продолжает, — ты мне понравился, и я хочу не просто тебя отблагодарить. Только не надо говорить, что парни тебя не интересуют, тебе плевать на мой пол, но ты упорно пытаешься доказать, что не заинтересован в нашем общении, хотя при этом ни разу не настоял на этом. Я не отступлю — осознал, стоило увидеть тебя, мельком заглянувшего в палату. Словно у меня украли самую важную вещь, но я забыл какую. А увидев тебя, вспомнил. Его признание удивляет, застаёт врасплох. Становится особенно неприятно от того, что этот гад позволил себе высказаться несмотря на то, что моя мать стоит рядом. Злюсь, но понимаю, что он прав. Да, я каждый раз думаю о том, что не должен впускать его в свою жизнь, но стоит ему появиться и я соглашаюсь с каждым его решением. Я не сопротивлялся, когда он обнял меня в ТЦ, когда положил свою руку на мое колено, я отчаянно искал ему оправдание, но не отдернул, пресекая все его попытки. Что, хотел, чтобы твой идеальный братец был тебе должен? Теперь он должен и согласен расплачиваться всю жизнь, вот только не в роли прохожего или брата. Вдыхаю глубже, пытаясь собрать свои мысли воедино. — Ты прав, — слышу его тихий выдох, но продолжаю, — я хочу узнать тебя лучше, я хочу стать частью твоей жизни и я готов согласиться на твою благодарность, что бы ты под этим не подразумевал. И я понимаю, почему ты так отчаянно преследуешь меня, вторгаясь в мою жизнь. Но не думай, что знаешь меня. Будь на твоём месте кто-то другой, я бы согласился. Впустил в свою жизнь, и стал бы частью этого потерянного кусочка. Но что бы не делал, я никогда не приму тебя. Не приму, не соглашусь, потому что это ты. Глаза напротив загораются, гнев выливается через радужку и Яр впечатывает свой кулак в стену. Слышу хруст его костяшек, но он словно не обращает на это никакого внимания. Его руки впиваются в мою футболку и притягивают. Глаза сжигают своей яростью, раздражённое дыхание касается губ, и сердце тут же ускоряет свой ритм. Я бы списал это на страх, но я не боюсь. Не боюсь ни прожигающего взгляда, ни грубого отношения. Еще секунда, и его губы собственнически вгрызаются в мой рот, терзая, кончиком языка проходясь по губам, едва касаясь, и тут же, стоит расслабиться, впиваются зубами, прокусывая нежную плоть. Привкус железа заполняет рот, чужой язык, собирая красные капли, врывается внутрь. Сознание плывёт, словно меня накачали, и единственное, что остаётся важным в этом мире — его язык, медленно изучающий мой рот, проходящий по небу, подцепляющий мой, словно играясь. Вкус металла заполняет сознание. Забываю, как дышать, наслаждаюсь теплом, что растекается по всему телу, заполняя каждую клетку. Не давая даже ложной надежды сбежать, стон срывается с губ отрезвляя затянутый дымкой разум. Страх тут же сковывает сознание, выгоняя теплую негу, что еще секунду назад разливалась по всему телу. С силой отталкиваю своего мучителя. — Нет! — выдавливаю из себя последний кислород. Медленно возвращаю себе контроль. — Даже не пытайся оправдаться, — цедит сквозь сжатые зубы, вытирая запястьем мою кровь. Усмешка, словно пощечина, бьёт наотмашь по лицу. Сердце бьется в ушах, лишая возможности мыслить. Кидаю взгляд на испуганную мать и, словно извиняясь, опускаю голову. — Влад… — тихий, дрожащий голос матери врезается в сознание. Прости, мам, прости. Поворачиваюсь к Яру и с вызовом смотрю в его небесные глаза, не оставляющие мне даже надежды остаться незамеченной тенью в его жизни. Злость от собственной покорности разъедает изнутри. — Ты мой брат, — не отводя взгляда, ловя каждое изменение на его идеальном лице. Тишина, наполняющая квартиру, начинает раздражать. Продолжаю: — Ты мой брат, поэтому я идеально подошел для операции. Поэтому я согласился, хотя мне было плевать, выживешь ты или нет. Я хотел доказать отцу, бросившему меня, что его идеальный сын нуждается в помощи его глупой ошибки, что испортила ему жизнь. Я не хотел твоей благодарности, потому что мысль о том, что я спас твою жизнь, тешила мое самолюбие. Я хотел узнать тебя получше, чтобы понять, какого это — быть любимым сыном и не пытаться догнать тень, которая всегда будет лучше тебя. Ну, скажешь? Как это — быть сыном, которого любят, несмотря ни на что, а не вечным напоминаем о том, что не стоит спать со своей секретаршей, когда в стельку пьян? Ну, чего ты молчишь? Ты ведь хотел узнать, почему я не собираюсь с тобой спать! Что, всё еще думаешь, что я то, что ты потерял? Можешь снова меня поцеловать, я буду рад, что испортил своего идеального братца. Представь, как удивился бы отец, видя нас? Я бы всё отдал, чтобы он оказался здесь, чтобы увидел, как ты похотливо целуешь собственного брата. Пощечина рассекает лицо, кровь начинает вытекать из прокушенной губы с новой силой. Теперь усмешка касается моих губ, но ненадолго. Стоит хлопнуть входной двери, как она тут же исчезает с лица. Хотел, чтобы он исчез из твоей жизни? Можешь радоваться! Хотел остаться один в своем мире? Пожалуйста! Ну чего же ты не радуешься? Что, не так уж приятно вышвыривать из своей жизни, наверное, единственного человека, который не смотрел на тебя, как на ошибку? Ну что, Влад? Как ощущение? Уже понял, почему ты всегда будешь хуже? Еще нет? Тогда я тебе скажу. Жалуешься, что тебя никто не любит. Но, взгляни на себя, найди хоть одного человека в своей грёбанной жизни, к которому ты бы не относился как к дерьму, чью жизнь ты не сломал. А ты их ломаешь намеренно. Ты не вывел брата, чтобы поговорить с ним наедине, нет. Ты хотел, чтобы мать всё слышала. Услышала, что ты так и не простил её за своё рождение? Что ты говорил про ответственность? Чем еще ты оправдаешься? — Влад, пусть я совершила ошибку, но я никогда не считала тебя виноватым. И я была рада, когда ты родился, и, если бы у меня была возможность всё исправить, я бы всё равно родила тебя. Я бы отказалась от твоего отца, но я никогда не откажусь от тебя, — голос матери дрожит от слез. — А зря, — поднимаю на нее свой пустой взгляд. Голос сочится ядом равнодушия, — единственная ошибка, которую ты допустила в своей жизни, — это мое рождение, и я никогда не прощу тебя за это. Слышу, как разбивается сердце единственно близкого мне человека. Я думал, что уже давно разбил все её надежды. Какая же ты мразь, Влад. Боль врезается в сердце, комом поднимаясь к горлу, не давая сглотнуть вязкую слюну, перемешанную с собственной кровью. Осознание накрывает разом, и боль, что терзала сердце, разливается по всему телу. — Мам, прости. Прости, я идиот, дурак, — она вздрагивает, кидает на меня взгляд, полный боли взгляд, и покидает квартиру вслед за братом. Оставляет меня в давящей тишине. Спина плавно опускается по поддерживающей тело стене на пол. Хочется зареветь, завыть во все горло, но квартиру всё так же наполняет тишина, а глаза не роняют ни капли влаги, такой нужной сейчас моему сердцу. Ком, что уже подобрался к моей глотке, рвётся наружу, но застывает, принося боль, которой не было, когда мне сломали ногу в подворотне, когда ушёл отец. Еще ни разу в жизни я не чувствовал себя настолько живым. Не от радости, что наполняет тебя, когда ты обнимаешь дорого человека, и не от счастья, когда ты смотришь в глаза любимого, видишь в них свое отражение. Лишь осознание того, что твое счастья было рядом. Стоило протянуть руку — и одиночество, что уже поглотило тебя, рассеялось. Осознание, что тебе подарили единственно ценное, что есть в это мире: жизнь, время, свои сердца. И ты, словно маленький ребенок, застрявший в своих комплексах, выбрасываешь всё в мусоропровод вместе с непонравившейся игрушкой. И, как бы сильно я не ненавидел этот мир, как бы тщательно не уговаривал себя, что единственное, на что я способен, — это одиночество. Я врал, врал себе. Я никогда не был одинок, мама всегда была рядом. Она не давила, считала, что она виновата в том, что я такой мудак. Как же она ошибалась. И, сидя на полу, с разрывающимся на кусочки сердцем, теперь я это понял. Понял, когда было уже поздно. Понял, когда выгнал из своей жизни людей, которые оставались рядом вопреки всему. Людей, что глотали всю мою злобу и одиночество, отдавая мне себя без остатка, не заботясь о том, а останется ли им хоть что-то. Как сильно нужно любить человека, чтобы простить ему предательство? Можно ли отдать свое сердце человеку, который уже его сломал? Будь я на месте матери и брата, я бы не простил. И, стоило это понять, чтобы ком в горле прорвал преграду и слезы градом хлынули из глаз. Хотел вернуться в свое одиночество? Радуйся! Почему ты не смеешься, а, Влад? Ты ведь этого хотел? Избегал любого намека на радость, лишь бы не показать брату, что ты рад его появлению в твоей гребанной жизни! Решил, что твои слезы теперь могут что-то изменить? Ошибаешься! В какой раз за свою жизнь! Ты больше не достоин ни счастья, ни прощения!