К истокам

      После ограбления пару лет назад мама боялась ходить ночами одна, в частности, зимой. Особенно зимой. Ей угрожали ножом.       — Не думай, что я не заметила, — она таки завела этот разговор, когда мы шли в двадцатиградусный мороз от метро, где я милостиво встречала ее во тьме длинных ночей.       — Ты о чем? — еще был шанс сыграть очень глупую дурочку. Я потерла нос холодными пальцами: запаха сигарет уже не чувствовалось.       — О том, как ты пыталась поцеловать скелета, — мама укоризненно глянула на меня из-под толстой нахлобученной шапки, вжимаясь в шарф, намотанный до носа, который так и так бы не смог почуять. Ее взгляд еще больше ожесточился, когда она поняла, что на мне из неотъемлемых, на ее взгляд, атрибутов — только шапка. Да еще я не признаю своей вины. Ну, перчатки и шарф воняли бы сильнее.       Оставалось только идти в наступление:       — Ты вообще видела, какой Жора сексуальный?! Конечно я занимаюсь с ним странным видом некрофилии!       Ее лицо на несколько секунд искривилось в неповторимом замешательстве:       — Тьфу, — при этом она не плюнула по-настоящему, — иногда я действительно забываю, что ты перегибаешь с сарказмом и всегда звучишь убедительно, — сим лирическим отступлением она все же вернулась к изначальному разговору: — Но ты зубы-то мне не заговаривай. Санс тогда точно бы лег, если бы сидел, с твоего выверта.       — Да, мне понравилось выражение его лица, — как-то мечтательно и совершенно искренне поделилась я, правда, снова не отличаясь отсутствием или присутствием иронии.       — Обычно ты никогда не делаешь так. Неужели уже ничего не можешь придумать, чтобы извести? — ее шаг ускорился, мерно проносясь эхом в моей опустевшей к концу фразы голове.       Я помолчала, признаваясь себе, что уже и забыла, как хорошо меня изучила эта милая женщина. Улыбнулась, пользуясь открытостью краснеющего на морозе лица:       — Нет. То было не для этого.       — Он тебе взаправду нравится?       Чего греха таить.       — И это тоже, но именно то… было не моей инициативой, — мрачно раскрыла карты, хотя наверняка не выглядела так, как это чувствовала.       Она остановилась, все поняв, покачав головой.       — Я люблю тебя. Помни, — и мою руку, коченеющую на ветру, сжала чужая варежка, колючая и вовсе не теплая. А потом и она обняла всю меня, сжав, будто я насовсем исчезаю прямо из под носа, рассыпаюсь.       Да, скоро время истечет.       Мы стояли так еще некоторое время, а потом я со вздохом закрыла глаза.

***

      Санс начинал, наверное, волноваться. Ни Натальи, ни ее дочери не было. С вчерашнего вечера. Но они же не решили его просто оставить тут? Хотя, наверное, именно это могло бы стать их выходом. Не многие могли просто взять и выгнать. В частности — его, потому что он мог телепортироваться.       Санс не верил и не относился особо серьезно к своему брату в моменты, когда тот говорил, что старший доставлял немало хлопот, но это не означало, что такое чрезмерное повторение не отложилось неосознанным страхом где-то на затворках. Папирус просто был Папирусом, любил ворчать на чужие шутки и лень, но здесь… здесь Санс при всем желании не смог бы отыскать работу и прекратить буквально паразитировать. Этот факт он хорошо уловил и стал дожидаться, когда с этим начнут что-то делать, заранее сдаваясь и не строя какого-либо плана. Вот уж действительно вопрос времени, когда его выпрут на улицу. Способ, который они выбрали, как предположил Санс, был похож на выкуривание. Когда-то он сам выйдет, банально оголодав, и уж тогда возвращаться смысла не будет. Тем более, что город был немаленьким и тратить свои силы на поиски этих двоих, к моменту их нахождения не слишком радостных, смысла не было.       Но все непременно начнется с того, что скелет сначала будет вынужден подойти к плите: в холодильнике же что-то завалялось.       И ведь нельзя сказать, что жестоко. Просто… не было же предпосылок. Ну, кроме того, что Таня вечно бубнила что-то про оканчивающееся время. Однако к ее словам он, по примеру ее матери, с которой они, хоть и общались мало, но нашли общий язык, привык не обращать специфически серьезного внимания. Все же, в этой семье экономической опорою была Наталья, которая ничего не говорила по поводу его проживания, Санс действительно старался не отсвечивать, не мешать, делать что-то, если просят, и даже делать вид, что не замечает странных намеков со стороны ее дочери, которая банально услышала этот ее запрет. Ввиду неопределенности девушки, Санс боялся интерпретировать ее поведение: то ли правда сошла с ума, то ли стебала. Наверное, правда посередине, так что она и симпатизирует, и подшучивает над ним в равных пропорциях.       Ненормальная. С душой странного яичного цвета из храбрости и справедливости. Скелет был плох в живописи и не знал, были ли еще цвета в этой безумной смеси.       Санс вздохнул, и, сняв теплую одежду, с неясной ему самому горечью залез назло всем под одеяло Тани, на мягкую кровать, которую обычно не расстилал, коротая дневной сон.       Подушка пахла духами, и Санс зажмурился, чувствуя неправильность всего с ним происходящего, но, тем не менее, укутался сильнее, представляя, что это теплые человеческие руки греют и мягко касаются. Санс на корню задушил возникшее возбуждение. Вот что-что, а педофилом он прослыть себе позволить не мог.       Да и дал он обещание. Очередное. А Наталья ведь как в воду глядела, — так люди говорят, — вспомнил скелет, проваливаясь в вязкую дрему.