Где живут мотыльки...

Бегло ознакомив гостью с интерьером квартиры, Точилин привел ее на кухню, поставил чайник, и открыв холодильник, принялся изучать содержимое полок. Из по-холостяцки скудного набора продуктов выбор пал на колбасно-сырную нарезку и бутерброды с паштетом, которые, как он надеялся, еще не потеряли своей свежести. Пока девушка осматривалась, хозяин накрыл на стол и заварил чай. - Ты поешь хотя бы, - произнес мужчина. - Я не тиран, чтобы тебя сразу к станку поставить. - Не хочу, - осталась равнодушной Елена. - Как хочешь, - не стал настаивать Александр. - Завтра приступишь к работе, все расскажу и покажу. Составишь список продуктов, а то дома шаром покати. Сама на улицу не суйся. -Ты меня выкупил, чтобы продолжать держать в заточении? Что тебе от меня нужно? Как прислуга, я тебе слишком дорого обхожусь, - хмыкнула Смольская, приблизившись к своему хозяину и глядя на него в упор. Он отвел глаза, избегая гипнотического изумрудно-зеленого взгляда, и произнес: - Ты не в том положении, чтобы задавать мне такие смелые вопросы. И не ершись, я хотел сделать, как лучше. - Ты разве сделал это не ради себя? Не для того, чтобы героем себя почувствовать, самоутвердиться? От ядовито слетающих фраз, Саша внутренне закипел. Эта чертовка открыто дразнит его, выводит из себя, провоцирует, словно знает, что он не сможет ей навредить, что голос разума все еще властен над инстинктами. Или просто не понимает, какое воздействие она на него оказывает? - У меня нет необходимости самоутверждаться за счет таких, как ты. Ты слишком много о себе думаешь. - Не меньше, чем ты. Считаешь себя пупом земли, а манеры, как у дикаря из леса. Научись себя с девушками вести, и тогда может быть не придется шлюх выкупать, чтобы быть героем на их фоне, - заметив, как побагровело от гнева лицо мужчины, Лена замолчала, но было уже поздно. Он смотрел на нее так пронизывающе-хищно, словно хотел уничтожить своим тяжелым взглядом, чтобы девушка сотни раз пожалела о сказанном. Испугавшись, Смольская попятилась, но разгневанный атлант резко притянул ее к себе, отрезав пути к отступлению, и вцепился в губы. Грубо, жадно и нагло, ни о чем не спрашивая. Воспротивившись такому вольному жесту, молодая особа попыталась оттолкнуть Точилина от себя, но ей это не удалось, и он продолжил властвовать над ней, по-звериному неистово терзая ее губы, и девушка вдруг почувствовала, что внутри нее, против ее воли, огненным цветком просыпается желание, раскрывая свои горячие лепестки. Разум надрывно кричал, призывая прекратить это безрассудство, а тело уже поддалось, покорилось, подчинившись мощному натиску. Оно стало безвольным, инстинктивно прильнув к другому телу: горячему, жаждущему и требующему, и ощутив его жар, расплавилось, забыв скованность. Прикрыв глаза, Смольская растворялась в запахе мужчины, оттененном горьковатой примесью табака, и пряным шлейфом дорогого парфюма. Чем дольше Точилин держал хрупкую фигурку белокурой бестии в своих объятиях, тем сложнее было обуздать вполне закономерные желания, что порывались взять над ним безраздельную власть. Эта кошка слишком сладка и притягательна, чтобы оставить ее, сполна не вкусив опьяняющего лакомства, и поэтому он настойчиво терзал ее губы, стремясь перебить нестерпимую жажду внутри. Грубо захватывал, вбирая в себя, затем отпуская на доли секунды и снова с рвением припадая. Сознание уже застлал туман вожделения, и Александр понял, что если сейчас не найдет в себе сил остановиться, то переступит допустимую грань, а действовать против воли не хотелось. Он не маньяк, и не насильник. С трудом отстранившись, мужчина тяжело дышал, глядя в изумрудные глаза своей гостьи, подернутые сладострастной дымкой. Она тоже его хотела! Но отрезвившись, как по мановению волшебной палочки, дерзкая особа влепила бесцеремонному соблазнителю звонкую пощечину, и буквально выбежала из кухни, едва не сбив с ног некстати появившуюся на пороге Романову. Саша выдохнул. Зайди Кристина немного раньше, она застала бы весьма неприятную для себя сцену, и хоть Александра мало волновало мнение любовницы, подобного он не хотел. Покинув кухню, Смольская направилась прямиком в отведенную для нее комнату, и зайдя плотно закрыла дверь, словно боялась преследования. Сев на кровать, девушка обхватила голову руками, чувствуя, как предательски пылает лицо, а ноющая дрожь сотрясает тело. И как бы Лена не опасалась признать, как бы не желала не зацикливаться на происходящем, отрицать очевидное было глупо - она хотела этого мужчину, и за свою минутную слабость была готова себя казнить. От воспоминаний нет-нет, да накатывала горячая волна, сосредоточившись жгучим клубком где-то внизу живота, а губы еще подрагивали от недавнего жадно-страстного поцелуя. К собственному стыду и ужасу девушка вдруг поняла: никто до этого грубого дикаря не мог заставить так трепетать ее тело, и осознание этого усиливало вину, словно Елена могла защититься, закрыться, но ничего не сделала, беспомощно поддавшись и позволив себе чувствовать удовольствие от чужих губ и рук. - Кто это и что она здесь делает? - спросила Крис, и несмотря на ее попытки казаться невозмутимой, в голосе все же чувствовалось раздражение. - Домработница, - сухо пояснил Точилин. - Зачем ты пришла? Романова усмехнулась, будто давая понять, что распознала не слишком искусное вранье своего любовника. Она давно и достаточно хорошо знала Точилина, и при беглом взгляде на мужчину, поняла, что он распален и возбужден, явно не от ее появления. - Соскучилась, - томно выдала женщина, плавной походкой двинувшись вперед. - А ты разве нет? -Кристина, - Александр вздрогнул, перехватив руки секретарши, принявшиеся настойчиво скользить по его торсу. - Не сейчас. - Брось, Точилин. Я же вижу, как ты хочешь меня. С глухим рычанием мужчина грубо схватил свою соблазнительницу за плечи и оттолкнул ее, так что она уперлась спиной в обеденный стол. - Черт тебя подери, Романова.

Подольск. Квартира Кострова.

Теплые ладони нежно легли на плечи, а губы легко коснулись затылка, и Кира оставила рисование, обернувшись к вошедшему. - Привет, - улыбнулся он. - Я пораньше вернулся, как обещал. - Обещание сдержал, - улыбнулась девушка в ответ. - Я не ждала тебя так рано. - Что рисуешь? - поинтересовался Костров, заметив наброски. Панова поспешно закрыла свое творение ладонями. - Так, ерунда. Ничего особенного. - Ну покажи, если ничего особенного. - Не покажу, - с улыбкой продемонстрировав парню кончик языка, Кира поднялась со стула, убрав бумажные листы в тумбочку. - Посмотришь, когда закончу. - Ладно,- сдался Костров, наблюдая за девушкой. Ее плавные, словно летящие движения, и кокетливо развевающиеся при ходьбе темные волнистые локоны, вызывали у парня странный захватывающий восторг, и сейчас Саша застыл, любуясь открывшимся зрелищем. - Саш, ты чего на меня так смотришь? - почувствовав внимательный взгляд, Панова приблизилась к парню вплотную. Вместо ответа, он теснее привлек ее к себе, вглядываясь в лазурные озерца глаз, скользя теплым, ласкающим взором по чертам юного лица, словно рисуя их в своем сознании, и отмечая, как они идеально-восхитительны и неповторимо-совершенны. Неземная. Вся. От макушки до кончиков пальцев. Гордая и сильная, но беззащитно-трогательна в своей слабости, что хочется прижать, как можно крепче, забирая, вытягивая из ее души всю горечь и боль, что довелось испытать, тем самым принося облегчение. Парень так хотел разделить с возлюбленной наполняющее его тепло, так хотел, чтобы она чувствовала его, и знала, что находится под защитой. Александр колебался, подавляя в себе нестерпимое желание коснуться соблазнительных алых губ своего ангела, но эмоции были настолько сильны, что не поддавались контролю, и рискуя, он все же накрыл губы девушки своими, так невесомо и осторожно, как вступают на тонкий лед, проверяя, безопасен ли путь. Она замерла и задрожала, скорее шокированная поражающей бережностью, с которой Саша притронулся к ней, чем фактом самого поцелуя, и словно впервые, несмело отозвалась на это проявление любви. Так же трепетно и боязливо-осторожно, как сделал это молодой человек, но затем все смелее, словно расправились за спиной невидимые крылья, подталкивая в высоту, призывая к полету. Не просто слияние губ - воссоединение душ, симбиоз невинной слабости и защищающей, вдохновляющей силы. Такая неповторимая химия, от которой ощутимо наэлектризовался воздух, обострив чувства до предела. Важнее всего сейчас - чувствовать друг друга, и в первую очередь не только телами. Бескорыстно отдавать, получая взамен еще больше, и зная, что это не растворится в одночасье, не станет мимолетным порывом, затем канущим в неизвестность. Это глубоко, чувственно, горячо. Без намека на пошлость и потребительство. Лишь один из способов стать друг другу ближе, а не альтернатива духовному слиянию - касания к телу без него холодны и пусты. Простое, для кого-то ничего не значащее соприкосновение, являлось для этих двоих молчаливой клятвой, закрепляющей их союз, и обозначающей полное доверие друг к другу. Они искренне, горячо клялись, лишь изредка жадно хватая ртом воздух, что был необходим им, ровно как и любовь. И теперь каждый знал - если любить, то только так - изнемогая, задыхаясь друг без друга, ни на секунду не допустив мыслей об измене, ни на мгновение не прельстившись другими. Так, как дано не всем. С трудом отстранившись, Костров снова взглянул в любимые глаза цвета топаза, блестящие от сдерживаемых слез. С невероятной верой и преданностью во взгляде, Кира взирала на него, словно ожидая чего-то. - Я люблю тебя, Кира, - произнес Саша вполголоса. - Я очень сильно тебя люблю, - не дожидаясь ответной реакции, он вновь припал к ней, нежно целуя ее лицо, обласкивая каждую клеточку легкими прикосновениями. От затопившей нежности, девушка дрогнула и всхлипнула, чувствуя мокрые дорожки на щеках, которые Костров тут же осушивал своими губами, сбивчиво шепча: - Тшш, не плачь. Я с тобой. Слезы против воли все лились из глаз Киры, но слезы облегчения и счастья от того, что ее чувства обрели взаимность. А она боялась, что никогда не испытает этого волнующего ощущения, что желание отдавать любовь так и останется невостребованным, затоптанным чужой похотью. Сильнее всего на свете девушка страшилась очерстветь за время пребывания в публичном заведении, свыкнуться и забыть о том, что кроме телесного удовлетворения есть нечто другое, высокое. Но теперь понимала: она по-прежнему чувствующий человек, и душа ее, хоть и изранена, но жива, и не очернена, не испорчена, а давние шрамы перестанут болеть и затянутся под воздействием любви.