with women it's hard

С возрастом у людей появляются пагубные привычки. Сакура по утрам курит и забивает пустой желудок горьким кофе, уже давным-давно не бодрящим. У нее, конечно, есть оправдание — каждый день в суете, над операционным столом, руками в чужом нутре, а после, возможно, в медленно остывающем трупе. Сакура врач, опытный хирург. У нее на счету не одна операция, спасшая чужую жизнь. Она хочет сказать, что все нормально, что она привыкла, и вся эта мишура давно её не трогает, но правда в том, что руки у неё дрожат, и хрупкий фильтр мнется зажатый между зубов, пока она пытается вдохнуть истлевший кусочек огонька, дрожащий, как и её руки. Когда-то было и правда плевать. Она спокойно обедала с Цунаде в морге, пока за стеной судмедэксперт разделывал обгоревший в пожаре труп. А потом на столе перед ней оказался смертельно раненый друг, и рука у Сакуры дрогнула. Совсем не профессионально, не достойно опытного врача. Как глупый подросток, она сильно переживала, боялась ошибиться и, в конце концов, пульс выровнялся в прямую полоску, а напичканное наркозом тело лежало безжизненной куклой на окровавленном столе. Наруто был её первой и единственной ошибкой. Как спусковой курок, он перемкнул выключатели в её голове. Сакура перед сном затягивалась сигаретой на балконе, а ночью ворочалась в кровати, все время прокручивая в мозгу роковой момент, когда последняя судорога прошлась по загорелому телу, и ассистент сочувственно покачал головой. Сакура не билась в истерике, не давилась рыданиями и не падала в обморок. На ватных ногах она вышла в коридор и встретилась с ледяным взглядом черных глаз. Саске оправданий не требовал, она знала, что их и нет. Он просто её всегда ненавидел и ту ошибку простить не смог. Она бы хотела, чтоб ему хватило духу вцепится длинными пальцами в её тонкую шею, и Сакура бы даже не сопротивлялась. Но Саске был слишком разбит, подавлен и сломлен. Он потерял последнюю соломинку в жизни, которая удерживала его, и через три дня она во всем траурном провожала в последний путь двух самых дорогих сердцу людей: свою роковую ошибку и обезумевшего самоубийцу, не пережившего расставания. Коллеги заверяли — то был проигрышный случай, даже Хаширама-сан был там бессилен. Сакура задушено кивала, а ночью дрожащими пальцами сминала влажную от испарины постель, глотая соленные слезы. Она могла бы решить все быстро и просто, могла бы прервать свою жизнь одним движением кисти так, чтобы никто, даже Хаширама-сан, не смог её спасти. Но душа болела, изнывала от вины. Сакура знала, что должна искупить её. Поэтому Наруто стал её первой и последней ошибкой. А после в отделение перевелся сын главврача, и что-то в её задушенной повседневности изменилось с легкой руки скучающего нейрохирурга. Просто однажды он заметил её в курилке и перехватил дрожащие пальцы, силящиеся донести мелкий огонек до сигареты. Сам подкурил и протянул свою, не изжеванную сигарету, с тлеющим на конце пеплом. Сакура не придала этому большое значение, но когда по утрам он поджигал ей сигарету, дышать становилось легче, а терпкое и горькое дыхание приятно кружило голову. В томительно-долгих минутах, находясь прижатой к крепкой и широкой груди, она забывала свою роковую ошибку и дорогих сердцу уже не людей, но воспоминаний. Сарутоби Асума был хорошим лекарством от удушающей вины, жаль только, слишком кратковременным. Его она потеряла так же, как и когда-то Наруто — на запыленном тротуаре, с осколками лобового стекла в висках и затылке. Досадно, но то и правда был потерянный случай. Даже Хаширама-сан был не в силах что-то сделать.