Катализатор

Я не любила дожди. А они, вероятно, не любили меня, раз настигали всегда в самый неподходящий момент. Хотя это могло быть и проявлением любви – дожди не боялись сделать первый шаг. Промокшая до нитки, отчаянно сопротивляясь ветру, идущему в комплекте с «небесными слезами», как любили вздыхать некоторые блаженные в лесах, я волокла ноги к катакомбам. И надеялась, что, во-первых, в них все еще существовали радушные хозяева, готовые обеспечить матрасом за чисто символическую плату и за еще немного выделить что-то съестное, во-вторых, что меня, жутко грязную с дороги, туда пустят. Хотя последнее может быть и зря: прошли времена, когда из-за неопрятного вида можно было возыметь серьезные проблемы. Чего нельзя сказать о путниках, чьих, к примеру, конечностей было больше, чем достаточно, или, наоборот, меньше. Этот критерий был несколько абсурден, но в целом весьма действенен – как и многие законы, которые следовало бы назвать предостережениями ввиду их локального характера и неофициальности. Думается, изготовители протезов озолотились, если бы государство восстало из пепла и ввело подобный закон относительно всех покалеченных жизнью. Но вообще-то я не приветствовала четкие правила поведения повсеместно. Гораздо интереснее было перемещаться между более-менее обособившимися поселениями со своими причудами. На данный момент я старалась вспомнить, принято ли в катакомбах подле завода подавать кровянку. Сейчас я бы от нее не отказалась. Никогда не отказывалась. Сказать, что я удивилась, завидев на своем пути заколоченную наглухо дверь, это ничего не сказать. По позвоночнику пробежал холодок разочарования, корень языка на мгновение распух, перекрывая горло. Вряд ли он действительно распух, но то удушающее чувство обиды я ощущала именно так. Как позже выяснилось, заколоченная дверь – элемент декора, за ней – вполне себе «харчевня», в ней – окололюди. И я. Но я, наверное, вхожу в последнюю категорию. А может и нет. Смотря с кем сравнивать. С моим соседом по столу – нет. Йорк был нетрезв, но вытянувшаяся морда и торчащие из-под нижней губы клыки наводили на мысли, что отнюдь не маленький уже пустой бочонок был причиной его не совсем внятной речи. Необъятный (я скажу так, потому что будет звучать лучше, чем «огромный, как шкаф») и шумно вздыхающий между словами и глотками из кружки, казавшейся бездонной, он представлялся лучшей компанией сейчас, когда говорить мне не хотелось. Я не мешала его монологам, он не мешал мне поедать сомнительного вида куски мяса разного размера и степени прожарки. Да и разной свежести, если быть откровенным. Но если запивать его ужасно кислым варевом, за которое прошлось отдать последние зубы, благо, их принимали в качестве оплаты, то странный вкус забывался. Это, пожалуй, был случай разряда «минус на минус». Йорка можно было определить нейтральной частицей, которая, однако, служила гарантом того, что больше гостей за столом не появится – слишком уж занимал много места. И не только за столом. Что мне нравилось, казалось, он вообще не думает. А то, что вместо этого сразу говорит – хорошо, пытается говорить – так с этим можно было смириться. Иногда я даже слушала. Йорк утратил все воспоминания, как он сам говорил, но подвергать это сомнению вслух я не стала. Такое было возможно, но маловероятно – слишком он вменяем. Глубоко врезавшийся в деформированный череп окуляр сильно перетягивал кожу, вокруг синели тонкие венки, исключительно сочетаясь с его красной физиономией. Его косило на правую сторону – я решила, что перевешивает чересчур разросшаяся рука, заканчивающаяся обрубком кисти. Догадывалась, что к нему что-то крепилось – не зря же о стол каждый раз клацали и царапали его поверхность крепления? Второй он периодически хватался за клочки белесых волос на голове. Я хотела кровянку. Часть одежды сушилась на придвинутом ко мне стуле, часть – прямо на мне, что было неприятно. Под двумя стульями образовалась одна общая длинная лужица воды, маленькая и грязная. Йорк зачем-то попытался меня разговорить. Получалось откровенно плохо, но старания я оценила, пусть это и приносило дискомфорт. – Почему только один? – явно силясь, спросил он. Иронично. Я потерла лицо, приободряясь. – Почему об этом спрашиваешь ты? Почему только один я не помнила. Возможно, это случилось еще до Взрыва. А возможно я просто не хотела вспоминать и тем более делиться. Йорк снова засопел. А потом он съел меня резко. Я видела белый город, он рушился под ногами. Он мялся, как бумага, хрустел, как снег, и разрушался прямо за моей спиной, но не раньше. Это был мой город. Где-то было солнце. Где-то внутри, далеко под землей. Метались бумажки, было жарко, очень душно. Но они все равно метались по улицам, как если бы ветер развивал достаточную скорость, чтобы понемногу перерастать в скромных размеров ураган. Я его не чувствовала и только мокла от жары, пришлось скинуть мантию. Двери, витрины, стены домов – все такое хрупкое, почему оно не падает? Потому что я все вижу. Идя по спирали вверх, я не понимала, действительно ли поднималась, поскольку дома с той же скоростью опускались вниз. Мы двигались синхронно. Первая фигура, встретившаяся по пути, лежала без движения и обрастала какими-то более или менее узнаваемыми чертами только по мере приближения. Из груды бумажек образовался мой заплесневелый знакомый. Он уже пустил корни, пока еще тонковатые, чтобы крепко держаться ими за землю, но достаточно длинными, чтобы сопротивляться ветру. Я налетела мгновенно. Его будто и не было. Если что и было, то мой цвет – единственное, что имело цвет в блеклом городе, было его покровителем. Или заложником, что, в принципе, одно и то же. Плесень чувствовалась на языке, давала характерный вкус, но иным я никогда не располагала. Дальше я бежала. Бежала, пока он меня не сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал сожрал…