Посмертная маска

Мы сами себе скорбь, мы сами себе счастье, мы сами себе решение. (c)

      Все коридоры и палаты были на своём месте, но их состояние и цвета изменились. Как изменились мои ощущения. Это сложно было объяснить, но я словно находилась в том же месте, но под пленкой. Будто смотрела на окружающий мир не своими глазами, а сквозь очки. И позже я начала с ужасом понимать причину.       Женщина, которая пробежала мимо меня, была одета так, как не одевались в Корее с пару десятков лет. Формы врачей и медсестёр тоже отличались от тех, что носят в наше время. И отсутствие здесь современных аппаратов и наличие громоздких старых натолкнули меня на мысль, что я нахожусь в прошлом. Но как и зачем я сюда попала, понять сразу было затруднительно.       Я последовала за женщиной, которая со всех ног неслась в палату на четвёртом. Лицо её было заплакано, и может от того казалось более зрелым. Но она ворвалась в палату к маленькому мальчику, что был без сознания, и тогда я поняла, что она не молодая девушка. Она была мамой. Материнские и сестринские чувства похожи, но тут я почему-то могла без сомнений сказать, что она плакала по сыну, а не по брату. И в памяти всплыл мамин плач по Джэхену и мой (его отсутствие) — стала ясна эта разница, хоть только и на моём примере.       Мальчик не двигался. Мне казалось, что он в глубокой коме. Но его мама рыдала навзрыд не прекращая, а рядом стоящий доктор, сжимая зубы, смотрел в пол и ничего не пытался сказать — успокоить или обнадежить. Но я, наконец, смогла разобрать принцип работы старых аппаратов, точнее сейчас — отсутствие этой работы. Они не подавали никаких сигналов — мальчик был мертв.       Я сдержалась, чтобы не вскрикнуть, когда заметила около кровати мальчика, прямо за спиной врача, двух жнецов. Они были всё в той же, видимо, неизменной черной одежде, может, только слегка иного фасона. Они что-то обсуждали, шепча слова друг другу на ухо. Предметом их разговора явно был только что отошедший на тот свет мальчик. Но я нигде не видела его поблизости в призрачном состоянии. И казалось, Ангелы Смерти тоже были в недоумении.       Всё закончилось тем, что мальчик так и не появился перед нами, а жнецы просто растворились в воздухе. И в следующую секунду после их исчезновения аппараты, подключенные к телу маленького пациента, издали звук, который означал буквально возвращение с того света. Слёзы матери полились с ещё большей интенсивностью, но теперь она улыбалась. А доктор с не по-детски напряжённым лицом припал к аппаратам, видимо, пытаясь познать причину произошедшего. Или источник сбоя. Он явно искал сбой, не веря, что "возрождение" произошло надолго. Но ему пришлось смириться спустя 20 минут, после которых всё по-прежнему было устойчиво. Устойчиво, как положение матери, которая припала к груди сына и шептала что-то себе под нос. Возможно, благодарственную молитву.       Это было первое чудо, которое я видела вживую, хоть и не совсем была жива. Жнецы, моё состояние и прочее, конечно, необычно, но то, что произошло сейчас, идеально подходило под описание чуда. Это ведь что-то светлое, доброе, а в моей коме не было ничего подобного. Я подумала вдруг, что уж если этот мальчик вернулся с того света, то я точно смогу, как и смогу научиться пока жить вот так и смогу найти способы вернуть свою жизнь без жертв и потерь.       Я подошла ещё ближе к моему маленькому герою и разглядела его бледное лицо. Чуть пониже, на шее, его родинки образовывали треугольник. Это было красиво. И он был красивым, как внешне, так и внутренне теперь для меня. Я не знала, где он был в те минуты, когда его сердце остановилось, но мне казалось, что в прямом или переносном смысле где-то там была борьба. И он справился. Маленький несмышленыш справился, и жнецы отступили. Может быть и я так сумею?       Моя рука потянулась к его лбу, который был накрыт влажной челкой, что, наверное, была модной в данное время. Мне захотелось ощутить энергию этого маленького тельца и силу, которой у меня, к несчастью, не было. Я вообще, наверное, была самым позорным представителем своего призрачного "рода"...       После касания картина передо мной начала терять цвет, смазываться, и вскоре я уже вновь находилась в коридоре из 2017 года, напротив Кино, который неподвижно стоял с закрытыми глазами. Было похоже, что он спит, что ему снится кошмар, потому что он хмурился и сжимал глаза, а также губы его периодически подрагивали. Но ведь жнецы не спят, насколько мне было известно.       Открыл он глаза резко, и я не ожидала, ведь рассматривала его лицо, пытаясь понять, что с ним. Я уже собиралась бежать, но он не выглядел злым или взбешённым. Он был полностью потерян. Смотрел на меня, будто видел в первый раз, сжимал губы, по-прежнему не двигался. Неужели он видел то же, что и я? И куда пропали прежняя уверенность, надменный взгляд и мрачная аура. Сейчас Кино был похож на только что родившегося и невинного ребенка.       Являлся ли Кино тем мальчиком? И если да, помнил ли он то событие? Или вспомнил сейчас? А может это видела только я? Или этот ребенок был вовсе не Кино..? Вдруг он являлся одним из жнецов? Множество вопросов раздражали мою нежную и без того воспалённую оболочку, как перец — слизистые человека. Каждый день вопросы — и никаких ответов. Каждый день всё больше тревог и волнений — а казалось, кома — время для отдыха и размышлений о вечном. Но о вечном думать и разбираться в смыслах совсем не легко. Будто ты и не впадал в глубокий сон, а продолжаешь проходить туры жизни с повышенным уровнем сложности и без возможности сохранения. А истина кажется совсем рядом: протяни руку мужчине в черном да и успокойся на веки вечные. Но я слишком беззаботно жила, чтобы сейчас так легкомысленно отказаться от шанса узнать больше, чем положено обычному человеку.       Ещё я подумала о некоторых более важных, чем познание тайн мира, якорях, которые держат меня на этом или том свете. Это моя мама и даже мой брат, который почему-то не хочет меня видеть. Наши близкие, действительно близкие, они дают нам смыслы. И это не просто красивые слова. Есть ли у меня цели и стимул для жизни я не задумывалась. А если и имела, то сейчас уже не помнила. Но я точно знала, что прямо сейчас не могла оставить маму одну. И это было моим стимулом. И внезапно мне стало жалко людей, у которых не было ни смысла жизни, ни даже близких. Тех, у кого родители были лишь в роли опекунов или тех, кто ещё не нашел своего человека и ошибочно считал себя одиноким. Вот почему так много душ спокойно воспринимали известия о своей смерти от жнецов и легко оставляли этот мир. Или таких душ было слишком много... Почему я до сих пор не видела ни одного покойного, который бы оплакивал свою потерянную жизнью? Мы все так несчастны?       Погруженная в мысли, я не заметила, как дошла до холла первого этажа, прямо к центральному входу. Я увидела человека. Точнее его призрачное воплощение. Я чувствовала "запах" смерти, но так же его "живой" аромат ещё не совсем испарился. Этот человек, судя по всему, прекратил ощущать биение своего сердца совсем недавно.       Он был красивым. Может слишком. Слишком для покойника. И поэтому мне оставалось только гадать, как он умер. В его глазах могли бы тонуть целые караваны кораблей, наверное. А его улыбка похоже освещала и спасала тысячи жизней. Но его улыбку могло нарисовать только моё воображение, потому что сейчас он не улыбался. Его лицо было чистым и светлым, но эмоции окрашивали его в более мрачный цвет, чем на самом деле. Парень был в замешательстве. Он сидел в коридоре рядом с живой бабушкой и, положив руки на колени, впивался в них ногтями и кидал хаотичные взгляды по всему помещению. Было не похоже, что он удивлён своей смертью, но точно что-то его уже неживое сознание поражало.       Я услышала крики и всхлипы. Так четко, словно их издавала я или они звучали прямо под моим ухом. Но поблизости не было объектов, похожих на плачущих людей. Меня потянуло на улицу, и когда я вышла, увидела источники рыданий. У больницы собралась толпа — преимущественно молодые девушки. Они в большинстве стояли в тишине, но у некоторых эмоции вырывались наружу. Их было около сотни, и я не сразу поняла, что они тут делали. Но, кажется, мёртвый парень был какой-то знаменитостью, а эти девушки — его фанатками. Я не на "отлично" знала кумиров молодежи, потому что после 16-ти перестала увлекаться айдолами, сосредоточившись на учёбе. Однако теперь его лицо мне казалось знакомым. Но я долго не решалась подойти к парню. Всё наблюдала за ним и ждала, пока какой-то из жнецов явится, но никто не спешил. А пока, по неизвестным причинам, каждый всхлип и стон фанаток вламывался мне в голову раскалённым гвоздем, несмотря на то, что нас с девушками разделяли метры.       Вдруг в двери больницы вломились люди — 4 парня и девушка. Девушка, плохо видящая из-за слез, побежала вперед самая первая, но после первой же попытки охранника остановить её, она сдалась и упала на пол, продолжая плакать. Но молодой заплаканный парень, размахивая руками в праведном гневе, пытался пробежать через охрану безустанно. Последними шли двое, чьи потерянные лица говорили сами за себя. Один из них периодически странно улыбался — кажется, у него начиналась истерика. Другой же был просто лишён сил и всех эмоций и просто волочил ноги по полу, поддерживаемый другом.       Тот, что шел по середине отдельно ото всех поспешил вперёд, чтобы успокоить друга, который пытался прорваться. Он был спокоен, но не менее других убит горем. Его челка закрывала глаза, и я не могла видеть слёз или чего-то другого. Парень откуда-то находил в себе силы, чтобы оторвать буйного друга от охранника и удержать в своих объятьях. В конце концов у него получилось — друг сдался и прижался к его плечу, начал горько плакать. Так, что у меня сжалось сердце от боли, которая разнеслась по помещению его всхлипами и отчаянными вздохами. Но ещё тяжелее было наблюдать, как мертвый парень заметил друзей и лишился всего живого, что оставалось у него. Его второй раз убили страдания его близких и вина за это. Так как он смотрел на них... Ни одно извинение, наблюдаемое мною за всю жизнь, не было таким искренним. Он бы заплакал в десятки раз сильнее, чем "буйный" друг, но не мог. Мёртвые не плачут.       А жнецов всё не было. Я рискнула и подошла к парню. Он к тому времени уже опустил взгляд с друзей на девушку. Она, сидя на полу, упиралась о стену, и пыталась остановить слёзы, которые неконтролируемым потоком лились из её глаз, шепча при этом "Братик". Так я поняла, что она не была его девушкой, но сестрой. Когда друг, у которого должна была начаться истерика, подбежал к девушке и начал успокаиватьеё и пытаться поднять, мёртвый парень смог отвлечься. Он увидел меня и сначала пустым взглядом смотрел, не понимая, что я с ним на одном уровне.       — Ты будешь в порядке, — всё, что нашлось мне сказать.       — Почему я всё ещё жив? — нервно вопросил он. — Почему я всё ещё вижу, чувствую... Почему?       — Ты не жив... — Я задумалась, отчего он так страстно желал прекратить все жизненные процессы. — И это тоже скоро закончится.       — Я думал... что после смерти всё закончится. Всё...       Такого мертвеца я ещё не встречала.       — Ты так сильно желаешь уйти?       — Я доделал все дела, чтобы ненароком не остаться здесь из-за чего-то незаконченного. Я всё сделал... Я не знал, что после я продолжу мыслить и чувствовать. Почему я должен видеть их страдания после всего? Я умер, какого черта, я всё ещё ощущаю этот мир? — Он заплакал, и я упала на колени от потери сил, которых итак было немного в моём призрачном теле. — Я хотел всё прекратить! Если б я знал, что загробная жизнь существует... Почему я просто не могу перестать существовать?!       Что настолько сильно могло ранить человека, чтобы и после смерти он не находил покой. Я понимаю, что видеть убитых твоей смертью друзей — тяжело, но это не могло мучить его так сильно. И что же при жизни могло настолько сильно его изувечить, что он желал скорее прекратить это "всё" — так он звал прекрасный дар жизни, эмоции, золотые моменты, дыхание, чувства, слух, зрение. Всё, то, ради чего создана Вселенная, всё то, чем так дорожили остальные люди, он называл пренебрежительным "это всё".       В желании хоть как-то облегчить его боль до прихода жнеца, я положила свою ладонь на его руку. Но вместо ожидаемого облегчения для него и меня, я почувствовала, как меня пронзает что-то острое, но невидимое глазу. И это пронзало не из вне, но изнутри. Словно гниение распространялось из своего сердца дальше по телу, сосудам, коже. И от этой боли было не сбежать, потому что я была её причиной и источником. Я понимала, что вот-вот растворюсь в пространстве от переполняющей меня тьмы, потому что она рвала, грызла, стирала, била, колола, уничтожала. Я бы никогда не смогла объяснить эту боль словами другому человеку, никто бы не понял. И я сейчас не понимала, отчего чувствую это и как так вышло, что я причина своих страданий. Словно мне дали прочесть реплику, но не объяснили что я за персонаж и какова история моей жизни. (Я что-то ощущала, но не могла разобраться что.)       Неужели я утрированно чувствовала то, что было внутри парня в течение его жизни? Или я чувствовала это в полной мере? Я не знала, что привело к такому, но я ощущала его безысходность. Потому что сейчас, находясь в таком же положении, я не представляла, как можно избавиться от язвы, которая образовалась из твоих собственных клеток. Самое ужасное, что можно ощущать. От этого не сбежишь. Вина лежит только на тебе. Ни один внешний фактор — не причина. Нет лекарства, кроме тебя самого, но ты при этом и болезнь самого себя. Я правда прочувствовала каждой клеточкой эту разрушительную силу, и сейчас могла только молить о конце. Пусть меня рубят на куски, сшивают обратно, прокручиваю в мясорубке, но эта боль не сравнится с отмиранием души.       Усилием воли я смогла оторвать свою руку от его. И прежде, чем подняла глаза на парня, вспомнила слова Чеён о том, что мы можем видеть жизни как жнецов, так и людей. Парень выглядел убитым трижды. Кажется, он вновь прочувствовал вместе со мной то, что убивало его заживо. Остатки слез скатывались с его щек и разбивались о ткань рубашки. Я хотела скорее прекратить его страдания, попыталась встать, чтобы уйти искать кого-то из жнецов, но он удержал меня за руку.       Тогда я вновь окунулась в его мир. Но теперь мне не было больно ментально, только физически. Я почти ничего не видела из-за густого смога, но чувствовала, что лежу на полу, держась рукой за одеяло, свисающее с кровати. Вдруг лёгкие мои словно сжались до кукольных размеров — я начала задыхаться. В носу всё обжигало веществом, которое распространилось в комнате. Дыхательные пути кололо и жгло газом, дымом, болезненным из-за маленькой концентрации чистым воздухом. Я ощущала, как постепенно перестаю чувствовать. Сначала мягкое одеяло в своих руках, затем — пол подо мной, боль в глазах, а позже и вовсе обжигающий газ в моих лёгких. Последнее, что я перестала чувствовать — нехватка воздуха. Мне больше не требовалось дышать. После этого я вдруг оказалась напротив лежащего в задымленном помещении тела у кровати. А тело тут же перестало быть мной — я уже наблюдала за мертвым парнем. На его лице со смертельным налетом сиял долгожданный покой.       Я вырвалась из его воспоминаний, и вновь передо мной предстал незнакомец и знакомая больница. Удивительно, но я не чувствовала ни боли в глазах, ни жжения в горле, но внутри что-то ещё тихо продолжало ныть, словно шрам после разрыва души остался. И наверное, то же самое, чувствовал парень, только его шрам болел сильнее в сто раз, ведь это была его боль, с которой он жил, возможно, полжизни. А я лишь на секунду коснулась её.       Он сам убил себя. Вот — причина его недоумения. Он не выдержал, не сумел справиться и решил таким образом прекратить мучения. Он хотел, чтобы его чувства, не подлежащие лечению, исчезли, но это можно было осуществить только посредством его собственного исчезновения. И я понимаю его разочарование. Он претерпел жизненную и предсмертную боль, но после не получил покоя, а оказался здесь. По-прежнему чувствовал, да ещё и был вынужден наблюдать за тем, какую боль причинил своим близким. Он доделал все дела, чтобы Вселенная не оставила его должником после смерти, но он всё ещё был в своей израненной оболочке. А жнецы не торопились прекратить его мучения... Ленивые засранцы. Клянусь, если это Идон..!       Наконец, на горизонте появилась Доён. Она с присущей ей хланднокровностью уточнила имя покойного и протянула ему руку, убрав папку с бумагами за спину, где та испарилась. Парень неуверенно встал и коснулся её руки. И вновь её взгляд "нежно любящей матери" вернулся. После этого сомнения покойного испарились, и он крепко сжал конечность девушки. Но ничего не произошло. Моё сердце оборвалось. Я не верила, что Вселенная может быть настолько жестока. Его мучения должны были прекратится прямо сейчас!       Я накрыла его руку и руку Доён сверху и снизу соответственно и прижала их друг другу, словно сила что-то решала в этом деле. Но на удивление это сработало. Я увидела, как свет из центра их соединённых ладоней распространялся и делал их тела прозрачными для моего глаза. В итоге свет заслепил мне глаза, и мне пришлось их закрыть. Мы все трое оказались в просторной комнате, стены которой были полностью заполнены полками с чашками для чая. Посредине помещения стоял деревянный стол с чайником и чашкой. Видимо, это было угощение для парня. Надеюсь, оно принесет ему покой. Потому что эта светлая пусть и без окон комната (я правда не знаю, откуда брался свет) полностью подходила под описание места, где получают успокоение.       Доён хмуро посмотрела на меня, так я поняла, что меня здесь быть в идеале не должно. Но она меня не убила, значит, моё присутствие не было смертным грехом. Потом Доён пригласила парня сесть и села сама напротив. Она наполнила чашку желтоватого цвета жидкостью, от которой шел пар.       — Что это? — поинтересовался он.       — Пей, пока горячее. Это сотрет твою память о прежней жизни. Ты освободишься. — И прежде, чем Доён успела что-то ещё произнести, парень припал губами к чаше. — Не бойся...       Её утешения и убеждения были излишни, потому что парень ничего не боялся и уже ни в чем не сомневался. По нему не было похоже, что он вдруг освободился, но он и я верили, что это скоро случится. Доён же медленно подвела его к двери в конце комнаты и подтолкнула его за неё. Он даже не оглянулся до того, как пропал там навсегда.       Доён вернулась к столу и с любовью подняла на руки чашку. Почти что пропорхала к одной из полок и поставила посуду туда, предварительно с сестринской нежностью протерев. Кажется, она действительно любила людей, свою работу или то, что остаётся после посетителей её комнаты. В любом случае, и жнецы могли чувствовать. И я даже не знала, радоваться этому или нет.       Теперь, казалось, пришла моя очередь платить за грехи. Но почему-то Доён не принялась за меня (за моё убийство), а продолжила заниматься чашками, лишь спокойно начав монолог.       — Ты же знаешь, что Кино прибьёт тебя? Тебе нельзя быть тут. Но я лично рада, что ты увидела ритуал, который тебя ждет. Проще работать с теми, кто подготовлен. — Она достала бумаги, которые прежде испарились за её спиной, из воздуха и что-то начала заполнять. — И касаться жнецов и мертвых тебе тоже нельзя. Твоя оболочка слишком уязвима. Молись, чтобы раны, которые ты перенесла на себя, затянулись без последствий. И больше так не делай.       Её выражение лица было воплощением слова "камень", но её слова, интонация и свет в глазах говорил больше, чем оболочка. И она казалась самой чувственной из всех жнецов, хотя, Седжон улыбалась ярче солнца, Идон смеялся громче колоколов, а Кино пылал гневом сильнее, чем сам дьявол, загнанный в угол. Эти и другие мелкие диссонансы сотрясали мою бедную голову.       Я никогда не испытывала того, что чувствовал тот парень. Я всегда боялась телесной боли; болевой порог у меня был ниже среднего. И в душевной боли я всегда винила кого-то. Плохое отношение людей ко мне, непонимание со стороны близких, несправедливость в колледже, отсутствие помощи в чем бы то ни было — моё настроение и душевное состояние всегда зависело от поступков окружающих. Но я не представляю причину такого строения души, как у незнакомца. Он был сам своей бедой, свои несчастьем; сам себе непонимание, сам себе осуждение. Точнее, конечно, были люди, которые стали триггером для начала его страданий, но ведь были и люди, которые любили его. Те, что так горько оплакивали его в коридоре и будут оплакивать долгие месяцы. Но он, словно не замечал их. Раз решил так закончить свою жизнь. Он был красив и, наверное, невероятно, талантлив, раз столько фанатов прибежали посреди ночи к больнице. Но ему было мало. Он видимо, считал себя всё ещё недостойным всей этой любви, недостаточно талантливым и тем, кто всё ещё мало старается. Он не любил себя. И это была болезнь.       Ему было так больно от своих собственных мыслей, что он сделал с собой это, прекрасно зная, как больно будет его родителям и сестре. Он не был похож на эгоиста, но поступил так. И в моей голове не укладывалось такое. В моей голове, в которой всю жизнь сидели такие глупые страхи и незначительные проблемы. Душевная боль — сильнее физической, это я знала. Но сегодня я поняла, что страшнее всего — самоуничтожение, которое, как запрограммированный процесс, прописан в коде нашей души и который не остановить. И я рада, что моя душа была соткана не из того же хрупкого материала, что у покойного парня, и что я всё ещё могу найти утешение в любви близких и простить себя за свои ужасные поступки. Я всё ещё счастливый человек.       И, наверное, стоит сказать спасибо Вселенной или Богу за то, что этот парень и подобные ему страдают за таких, как я. За таких, чей худший страх — потерять не себя, а близкого человека, за таких, чьё расшатанное душевное равновесие может восстановить теплая рука друга и чашка горячего какао. За таких, чей предел счастья заканчивается на деньгах и принятии общества. Куда сложнее им, полуангелам, которые никак не могут утвердиться в своих собственных глазах и получить любовь от самих себя.