Посмертная маска

Мне уже начинало казаться, что я устроилась работать жнецом, и без шуток, я думала, что такими темпами смогу заработать себе хорошую репутацию и право на хорошую... просто на жизнь. Потому что всю боль и душевные крики новоиспеченных мертвых душ, будто по чьему-то злостному приказу, проходили через меня, терзали мои ментальные внутренности и метались шипами в голове. И мне не становилось лучше до тех пор, пока я не находила ту самую душу и не оставалась с ней до прихода жнеца, утешая и подбадривая. Я думаю, это началось с тех пор, когда я дотронулась до парня, который покончил с собой. Либо Материя, увидев, что я являюсь отличным болеутоляющим, начала с того времени отсылать часть боли каждой души мне. Либо от того парня по миру призраков распространилась информация о том, как я хороша (что не является правдой) в разделении "горестей и печалей" и теперь души сами — осознанно или нет — отсылали мне часть своей негативной энергии. Когда у палаты, в которую я ещё не решилась зайти, появилась Доён, я решила уточнить у неё, собственно, какого черта. — У жнецов это фишка такая опаздывать? — постаралась я произнести менее укоризненно, чем хотелось моей невоспитанной части личности. — Смотря, какое время ты считаешь оптимальным для нашего появления, — философски ответила Жнец. — Наверное, то время, когда потерянная в пространстве душа нуждается в поддержке и помощи? — не скрывая недовольства, сказала я. На что Доён выдала сухо: — Мы не няньки и не психотерапевты. И мне было удивительней всего слышать это от Доён. Потому что какой бы неприступной и холодной она ни казалась, только в её глазах я всегда замечала материнскую заботу и печаль, которая, как мне казалось, была направлена на души. — Кино говорил, что якобы жнецы не бесстрастны и эмоциям не подвержены, но... Сам он вполне страстно агрессирует в мой адрес, а ты, кажется, искренне переживаешь за своих "пациентов". — Кажется — ключевое слово. — Доён, мне думалось, будучи по обычаю краткой, уже закончила, но она вдруг попыталась заглянуть мне в лицо. — Ты знаешь, что такое эмоциональное выгорание? Я знала. — Мы чем-то похожи на выгоревших врачей. Только черствы с самого начала, с нашего создания. Мы, как старые куклы, с которыми у выросшего ребенка нет связи, которые вообще больше не нужны ему или кому-то ещё в качестве игрушки. Мы, как старые куклы, которые просто висят на стене с искусственными цветами, в качестве декора. Мы пустые. И нам приходится притворяться. Даже Суджон, которая всегда на веселе и улыбается, просто играет. Такого я была услышать не готова. Снова я посмела возомнить, что что-то понимаю в эмоциях и чувствах людей, тем более жнецов. Снова я подумала, что по лицу и словам, что произносят незнакомцы, смогу понять их и их мысли. И в очередной раз я провалила экзамен. — И негатив Кино тоже игра? Зачем? — Нет. — Пауза после этих слов была такой большой, что опять подумала, что Доён закончила. — Как ты знаешь, жнецами становятся те, кто совершил самый страшный грех при жизни. И здесь мы — будто в аду, мы наказаны, только немного иным способом, нежели остальные грешники. Мы, можно сказать, создания по большей части со стороны тьмы, чем света. Да и работа у нас связана со смертью. А новорожденных встречают на этом свете совсем другие создания — нам бы это дело не доверили. — Кто? — вдруг выпалила я, несмотря на то, что это был не самый важный вопрос в моём списке. — Низшие из ангелов. Удивительно, как я могла забыть такую встречу в раннем детстве. — Так вы посланники ада по сути? — Мы отводим души туда, откуда их распределяют в рай или ад, сатане мы не служим, как и богу. И в общем и целом мы — нейтральны. Но кто-то когда-то сказал, что в мире нет нейтральности, есть только чистый свет с примесью зла. И с этим злом мы вечно боремся при жизни, чаще всего побеждаем. И абсолютное добро может погрязнуть во тьме и там исчезнуть, а вот абсолютное зло никогда вновь не станет светом. Я думаю, в своей жизни ты встречала такое. Отсюда вывод, что тьма - первостепенная энергия, а свет нам был дан как дар, который мы должны ценить. Да только все из нас, жнецов, в прошлой жизни не оценили этот подарок, позволили тьме охватить наши души. И поэтому сейчас в нас осталось только зло. — И поэтому Кино на самом деле не бесстрастный. Но и понимающим и терпеливым не может быть. — Да, мы пустые, но если и нами овладевают эмоции — то совсем не те. Я вдруг припомнила некоторые слова моего жнеца и нашла новый повод злиться на него — за враньё. — Кино говорил, что служит Богу и выводит души к свету... — Не вини его. Он на своей работе от силы лет 50. Он ещё сам толком не знает, где он, кто он и в чем его смысл. Казалось, разговор окончен. Но мне не хотелось. Из-за того, что продуктивность способа "Узнай сам" не подтвердилась, я сейчас хотела разузнать побольше от единственного жнеца, который отвечал на вопросы. И отвечал так, что я начинала понимать хоть что-то. — А ты правда ничего не чувствуешь к душам? Совсем? Доён на секунду задумалась. — Может, я и могла бы. Но зачем? Я не хочу страдать и в этой жизни, наблюдая за за несчастными и беспомощными, которым не могу помочь. И мне подумалось вдруг, что Доён просто не хочет признать, что обладает эмпатией и что её игра давно стала её натурой. Потому что её голос дрогнул, когда она произносила "несчастными и беспомощными", а глаза сделались грустными. По-настоящему грустными, ведь зачем ей было притворяться передо мной? Но я не бралась утверждать, чтобы снова не совершить ту же ошибку. — Но раз это твой ад, ты ведь должна страдать. Я не знала, исчезла ли Доён до того, как я открыла рот, или после услышанного вопроса, не желая отвечать, но рядом её уже не было. Приоткрыв дверь, я заглянула в палату и увидела ритуал из моих страшных снов. Душа молодого мужчины протянула руку Доён, покорно склонив голову. К моему изумлению ничего дальше не последовало. Ни тебе света, ни красивого растворения в пространстве. На Доён это не произвело никакого впечатления. Девушка просто отпустила руку духа, быстро что-то пометила в своём блокноте и направилась к выходу. Не дойдя до меня, девушка растаяла в воздухе. А посреди палаты остался стоять недоумевающий мужчина. Я уже было хотела сделать шаг в нему, раз уж мне тут выпала роль "доброго жнеца-няньки", но он вдруг попятился назад. Я ничего не успела сделать, а дух побежал со всей скоростью к открытому окну и выпрыгнул в него. Я бы ещё поняла, если б он от жнеца так бежал, но от меня... Было жутко пугающе. Естественно, когда я из того самого окна глянула вниз, то никого не земле не лежало. Куда он мог деться? А точнее, куда хотел деться? И я едва ли я успела начать размышлять, как помочь беглецу, используя полученные до сих пор знания, как почувствовала что-то. Снова будто насквозь пронзили тысячи иголок. Но было не больно, всего лишь неприятно, будто иголки игрушечные. Наверное, подумала я, умер кто-то далековато от меня. И я дошла на до нужного места — на два этажа выше — основываясь на своём внутреннем чувственном компасе. Но точную палату я уже нашла благодаря бегущим к ней нескольким врачам и медсёстрам. Все они собрались у постели пожилого мужчины, аппараты у кровати которого говорили об остановке его сердца. Идон уже был на посту, стоял в углу, дожидаясь появления души. Но она, кажется, немного задерживалась. Как и тогда, когда умер маленький мальчик Кино. В тот раз жнецы были удивлены долгому отсутствию духа, но Идон был абсолютно спокоен. Вдруг, словно помеха в телевизоре, призрачная оболочка старика появилась в пространстве и исчезла. После это произошло ещё несколько раз. И наконец, старик окончательно материализовался перед нами. Такого сосредоточенного Идона я ещё не видела. Он действительно ответственно подходил к работе. Ни одной ужимки, ни попытки улыбки, ни одного скользящего по посторонним предметам взгляда. Он подошёл к телу (к тому времени врачи и прочий персонал вышли) и провел рукой над лицом старика, не касаясь кожи. Но тем не менее он смог что-то прихватить. В руках его оказалась будто тончайшая и нежнейшая ткань, переливающаяся всеми цветами и одновременно ни одним из знакомых мне. Эту эфирную материю он заключил в своей руке, и она, видимо, впиталась в его кожу, потому что больше не виднелась. После сего странного ритуала, Идон протянул руку старику. Тот начал колебаться, но не пытался бежать. Идон по-дружески нахмурился и настоял, несколько раз кивнув. Когда их руки соединились, оба пропали. *** — Тебе, наверное, интересно, как всё устроено в нашем мире? — Нашем? — переспросила я с такой физиономией, будто меня не волновало ровным счетом ничего в этой жизни. — В мире жнецов. Идон нашел меня в столовой. И заговорил ровно тогда, когда из-под моего носа пациент убрал свой поднос, с которого я тщетно пыталась схватить ложку. Он снова широко улыбался и разговаривал до тошноты игривым и жизнерадостным голосом. От Идона Серьезного не осталось и следа. — Вообще-то очень, — почти что сразу сдалась я. Он довольно улыбнулся. — Но с какой стати я должен тебе рассказывать? — Да, с какой стати ты мне что-то хочешь рассказать? Это странно. Встречного вопроса он не ждал и замолчал, видимо быстренько перестраивая план действий в своей голове. — Хочу помочь. — Он явно не закончил предложение. — Чтобы ты помогла мне. — Так я и думала. Но что я могу? Идон вскинул брови и криво улыбнулся, дескать — ты серьезно это спросила сейчас? —У тебя неплохо получается находить души. Нам как бы регламентом предписано не вмешиваться в жизни душ, мол, их выбор — это их дело, и до всего прочего они должны дойти сами. И в принципе нам от этого ни горячо, ни холодно, но незавершённое задание — немного мешает жить. — Не думаю, что регламентом вам разрешено обращаться за помощью к "болтунье", — подозрительно сощурилась я. Идон недовольно поморщился и подался вперёд к моему лицу. — К кому? Болтунье? Ась? Я тоже была удивлена, что Идон не понимает, о чем я говорю. — Кино сказал, что таких, как я, зовут болтуньями, мол, между миров болтаемся. Послышался лёгкий смешок. Идон говорил с шутливо-возмущенным лицом: — Всё этому Кино какие-то классификации создавать требуется. Для нас есть просто души, которые идут с нами, и которые не идут, неважно, что именно их держит. И если ты в привычном обществе произнесешь всякие эти киновские термины, тебя никто не поймет. Поэтому... — Все это не имеет значения. Слова, термины, названия. Мне все равно. Хочу знать суть, как бы она ни называлась. Скажи мне! Идон был весёлым и располагающим к себе, но эти его пустые речи именно сейчас меня знатно раздражали. Я потеряла интерес к тому, как называюсь, ещё когда он не понял слово "болтунья". И мне действительно было всё равно на названия, когда я не могла понять, как устроен мир, зачем я здесь и как мне суметь хоть как-то повлиять на происходящее. И в связи с гложущим ощущением беспомощности и диким желанием добраться до истины, я не выдержала и повысила голос. — Знание сути не всегда даёт тебе понимание или смысл. Иногда лучше вообще не знать об устройстве всего, иначе голова лопнет. — Он продолжал говорить, даже видя, что я всё ещё закипаю. — А если ты ещё и думаешь, что с этим знанием жизнь твоя станет лучше, в конце тебя ждёт разочарование. Дружеский совет: не убивайся в поисках, не копай так глубоко — всё равно не дороешь. — Я полуживая, если ты не заметил, мне терять нечего. И я сама решу, что мне знать, а что нет. — Идон остался невозмутимым, несмотря на мой неуважительный тон. — И ты даёшь дружеский совет после того, как сам предложил мне информацию? Идон кивнул, видимо, до сих пор уверенный, что его действия абсолютно логичны. — Тогда по рукам? — произнес он, хитро улыбнувшись. — Да. — Спрашивай. Я задумалась. Как бы так сформулировать свои вопросы, чтобы он понял меня, чтоб не вышло, как с "болтуньей"? — Что за субстанцию ты снял с лица старика? — Посмертная маска. Я уж думала, что без насилия не обойдется сегодня, потому что Идон больше не вымолвил и слова. А мне было этого не достаточно. Но на его счастье, он продолжил через какое-то время, которое я сверлила его взглядом. — Я снимаю остатки живой оболочки с мёртвого. Это символизирует, что именно с этого момента он уже не жив, он уже не сможет что-либо изменить, исправить ошибки или наоборот испортить свою хорошую репутацию. Он уже ничего не может и ни на что не имеет права, кроме покоя. Всё, аут. Пусть призраком он что-то и сделает, это уже не повлияет на решение высших сил относительно его дальнейшей судьбы. Мне захотелось срочно отыскать блокнот и записывать все его слова, чтобы голова не лопнула. Нет, не от количества информации, а от её сложности для меня. Откровенно говоря, ничего такого нового и необычного я не услышала, всё это я читала в книжках, слышала от стариков, видела в фильмах. Но осознавать сейчас, что это не художественный вымысел и не чей-то гениальный сценарий было слишком тяжело. — Почему душа твоего клиента не могла появиться перед тобой сразу? Кажется, жнеца насмешило слово клиент, потому что он усмехнулся прежде, чем заговорить. — Он боролся. Душа можешь коснуться своего тела и тогда материя вернёт её на место. И внутри тела начнется борьба. Последний раз, когда дух имеет на что-то право и может на что-то повлиять. Я честно не знаю, что происходит там в это время, но если твой дух будет достаточно силен, ты победишь. Так происходит воскрешение у мертвых и так происходит выход из комы. — А если твой дух окажется слаб? — Тот старик оказался слаб. Он вернулся ко мне и умер окончательно. — Без права на покой? — испуганно вопросила я. — Нет, почему же? Борьба с самим собой — его право, данное материей, как и покой. Попытка не удалась — и он идет по прежнему пути, на тот свет. А там уже взвесят все его грехи и решат. — А давно люди имеют такое право? — Я вдруг вспомнила "воскрешение" мальчика, которым Кино был в прошлой жизни. Тогда жнецы явно не были в курсе этого дара Вселенной. Может, вернуться из мертвых — и есть то самое жестокое злодеяние, самый страшный грех, за который Кино и наказали. Как жаль, что своей прошлой жизни он не помнит, и не сможет ответить. — И отчего зависит сила духа? Я сразу поняла, что жнец не знает ответа. Но он не стал скрывать. Подумав минуточку, Идон неуверенно произнес: — Может, от вещей, что держат нас. Ведь люди бояться смерти, потому что им приходится что-то или кого-то оставлять здесь, на земле. Если тебя держат деньги, например, не думаю, что ты победишь в борьбе. Стало интересно, боялся ли Идон смерти в прошлой жизни. Он так отрешённо произнёс слово "люди", будто не был среди нас когда-то. Что же он сделал, чтобы стать жнецом? Что могло бы его удержать на этом свете? Был ли у него шанс? Я почувствовала, как жажда всезнания делала меня одержимой, потому что мне захотелось всеми пальцами впиться в Идона, чтобы увидеть видение из его прошлой жизни. Невзирая на ту боль, которую испытаю я и он. Но я сумела вовремя одернуть себя. И из-за этого задумалась ещё глубже. Действительно ли знания дадут мне что-то? Может это просто любопытство? Может, я думаю, что обладая знаниями жнеца, смогу вернуться к жизни? Или стать жнецом? Каждая идея была утопией и звучала дико. А я ведь даже не знаю, делают ли мой дух сильным те вещи, что держат меня. Я ведь даже не знаю, справлюсь ли я с борьбой внутри себя. Вот он! Я нашла вполне адекватный способ вернуться, но я не могу воспользоваться им. Если я не справляюсь — умру, и найти еще какой-то способ никогда больше не смогу. Может, Идон был прав. Информация о внешнем мире ничего по сравнению с информацией о внутреннем мире, о самой себе. Если б я только была уверена в своей силе и своих ценностях, я бы и минуты не размышляла — прыгнула бы в своё потрёпанное тело. Но я совсем себя не знаю; не уверена в том, что делаю. И, собственно, что делаю, не знаю. Руки опустились. Я потеряла надежду. Прямо сейчас. Но ненадолго. Из бездны апатии меня вытащил звук, как ножом разрешавший тёмную пелену, что начинала окутывать меня, как паутина бедную жертву пищевой цепи. — Теперь ты должна найти мне душу, Болтунья, — звонкий голос Идона напомнил мне о том, что и в этом междумирье у меня есть обязательства. И я сразу вспомнила об обещании Джэхену. На мне всё ещё висит обязанность привести Чеён к нему. Даже при жизни я никому не обещала так много трудноисполнимого.