Из-за тебя

Родительское чутье никогда не подводит, остается настороже посекундно и если материнское сердце кричит и просится домой, то нужно следовать этому, хоть и редкому, но едкому чувству. Мари хоть и была не особо прилежной и любящей матерью, без внутренней заботы о собственных сыновьях и вложенной любовью к ним, зато она всегда желала мальчикам только лучшего, ведь как ни крути, а это ее чадо. Частичка большой любви их совместной жизни с мужем. Оставлять нынешнюю ситуацию без изменений никак было нельзя. Никто не уверен, что может случиться завтра и как сложатся дела у Чонгука. Одно было понятно для взрослых: их сын болен. Они не врачи и решать далеко не им, каков диагноз у их младшего сына. Может быть, никакого диагноза и нет, просто у мальчика бурный подростковый переход, который и заставляет их сына так меняться до неузнаваемости. Одно решение, что предприняли оба — отец и мать: обезопасить жизнь их старшего сына, хотя бы на пару лет, пока их младшенький не угомонится. — Я завтра же отвезу Чонгука подальше от этого дома, — после всех разборок родители наконец дождались, пока Тэхен заснет в своей комнате, а Чона закрыли на ключ, как разбушевавшегося опасного пса. Мари не могла поверить во все происходящее, она до сих пор жила в идиллии со своей реальностью, которая так правдоподобна мешалась с иллюзией и выдавала лишь часть истины, которую женщина принимала за желаемое. Сейчас же перед её глазами открылась вся картина полностью, со всеми изъянами, шрамами, пропитанными ядом и горючими слезами, что были выплаканы мальчиками за все свое проживание в этом доме. Она и представить не могла, что Чонгук уже совсем не мальчишка с детством в душе и на лице, он давно возмужал, научился жить без любви родителей и принимать в себе реальность. В этом ему, конечно же, помог его старший брат, в глазах матери который вырос в тот самый момент, когда застал острые и едкие слова отца о его нелюбви к сыновьям. Для Мари Тэхен всегда был крупицей надежды и опорой, которая трещала по швам последние проходящие дни, но даже этого мать не замечала, она считала, что дома все как нельзя идеально и райски. Как же сильно она была не права. Но больше всего ее терзает та мысль, что она не смогла разглядеть в их младшеньком сыне изменения, а ведь он уже как свыше недели ходит словно в воду опущенный, мрачный и убитый морально. Она не мать после этого, раз не смогла увидеть боль в глазах своих сыновей. Один кричал и звал на помощь от того, что брат — не брат, он причиняет ему боль; а другой умирал в одиночку, без криков и никому не нужной мольбы. — Хорошо, — сдерживая слезы, Мари дала отцу то самое разрешение, которое позволит Минсоку покончить со всем этим тихим ужасом раз и навсегда. Поцеловав жену в лоб в знак утешения, мужчина оставил свою горюющую любовь одну, набирая по пути номер своего родного брата, чья связь сейчас оказалось как некстати нужной. — Юнги? — вполголоса спросил Минсок и, услышав одобрительный ответ, продолжил, вот только уже чуть тише: — помощь твоя нужна, брат. /flashback/ Тэхен уже давно не чувствует рук, его тело иссякло, а голову воротит собственный мини-водоворот, из-за чего тошнота не покидает парня с того самого момента, как он очнулся привязанный к батарее в гостиной. Рядом с хёном сидит Чонгук весь облитый собственными слезами и соплями. По его виду не скажешь, что от происходящего он получает максимум удовольствия и удовлетворения, наоборот, младший своим внешнем видом пугал Тэхена до смерти. Но встать на ноги, помочь подняться Чонгуку у Тэхена не получилось из-за собственной беспомощности и тугой веревки вокруг запястий. Даже попытки вырвать руки, нескончаемые дерганья и брыкания не увенчались успехом, Тэхен тем самым делал хуже лишь себе и своему телу. Тонкие запястья паренька от жесткого трения с веревкой начали наживать себе царапины, перерастающие во что-то большее в виде кровавых ран. Чонгук все это видел: как мучается брат, как он просит помочь ему, чтобы тот хоть как-то взамен помог ему. Но что знает Тэхен о Чоне в нынешнее время? Вот именно, ничего. Отсюда и следует, что и помочь у него ничем не получится. — Чонгук, развяжи меня, — молил старший, не прекращая тереть запястье о веревку, нити которой уже окрасились в алый цвет. — Прошу. На что младший брат лишь еще больше расплакался и закрыл лицо ладонями. С ним творилось что-то невообразимое, то, что описать даже он был не в состоянии. В мыслях то и дело всплывали отрывки недавнего прошлого, когда парень возвращался со школы домой. Чонгуку, как бывало часто, захотелось купить в старом ларьке несколько пончиков, чтобы порадовать свою внутреннюю сластену и старшего брата, который будет не против пропустить ужин с родителями ради двух пончиков в компании младшего брата. Но до ларька он так и не дошел, его внимание привлекло странное копошение в подворотне, откуда доносились томные юношеские стоны вперемешку с криками и мужское властное «замолчи, мразь». У Чонгука довольно любопытный нос, точно такой же, как и у его старшего брата, от него они уже никуда не денутся, пока однажды кто-нибудь не отрубит его под корень. А на тот момент Чону было плевать, что он может стать свидетелем чего-то криминального, а о собственной смерти он как-то и не думал. Шаг за шагом он приближался к той суматохе, пока из-за мусорных огромных баков не показалась извращенная картина с лужей крови и как минимум пятеро человек мужчин. Чонгук вовремя успел от страха сесть на землю и отползти к стене так, что его никто и не заметил. А стоны и мерзкие шлепки только наращивали свои обороты. По крикам юноши можно было понять, что вся та ахинея происходит не по обоюдному согласию, а по этому чуткому и тонкому голоску легко догадаться, что парень еще совсем юн, скорей всего, даже младше самого Чона. Крики так и не угасали, пока один из мужчин не крикнул роковое «кончай с ним, а то менты повалят». Конечно же, им страшно. Творить беззаконие и не бояться — нужно быть натуральным психом. Чонгук забился в углу меж кирпичной стеной и баком, закрыв рот ладонью и стараясь дышать через раз. Но сердечный ритм все нарастал и, казалось, что стук был слишком уж громким и прекрасно слышен всем окружающим. Парень боялся. Он проклинал все на свете и молился всем известным богам, чтобы все это дерьмо закончилось и обошло его стороной. Так все и вышло, Боги услышали его молитву и уже через пару секунд послышались звуки соприкосновения острого ножа с человеческой плотью. Незнакомец просачивал оружие раз за разом, не жалея паренька, что уже давно не жилец на этой планете, и свои нервные клетки, которых, казалось, вовсе нет. Такие люди — страшные существа, без эмоций на лице убивают себе подобных и живут после этого, словно ничего и не было. А у Чонгука начался моральный шок. Он выпучил от испуга глаза и перестал дышать, понимая, что совсем в паре метров от него мужчина добил свою жертву, а после слов «уходим», Чон и вовсе был готов терять сознание. Но у парня стальной иммунитет, организм не позволил тому покинуть на время этот свет, оставил его в сознании, наверное, для того, чтобы добить окончательно. Мужчины бегом покинули место преступления и скрылись за поворотом, даже не заметив на своем пути истощенного парнишку, Чонгука. А Чон, набравшись сил, встал на ноги и с подрагиванием и шатанием обогнул бак, открывая своим глазам картину не из прекрасных: на земле лежал еще совсем ребенок — Чонгук не спец, но на вид бы дал ему лет пятнадцать; его черные школьные брюки были спущены на землю, оголяя все детское достоинство и густую кровь, застывшую на внутренних частях бедер; но самое страшное и отвратное было у парня на животе, точнее животом это место уже не назовешь, если только фарш из плоти, крови и кишок. Чонгук не смог удержаться и упал на колени перед юношей, выворачивая желудок наизнанку куда-то на бак с мусором. Здесь оставаться стало опасно, и внутреннее «ты мог его спасти» стало бить по вискам. Нет, он не мог пойти один против пяти мужчин, если не хотел оказаться в точно таком же виде, как и этот бедный парень. У Чонгука еще была голова на плечах, так рисковать он не мог. Встав на ноги, Чон в последний раз обратил на парня свои влажные от слез глаза и заметил на лице парня приоткрытые веки, застывшие навсегда. Он больше не сможет увидеть родных, не увидит безликое солнце с палящими лучами, никогда не узрит собственный успех или постыдный провал — для этого мальчика песенка спета, а ведь он так молод и, скорей всего, в будущем бы смог стать великим человеком, но даже если и нет, он бы обязательно нашел свою любовь, дарил бы всего себя этому миру и никого не трогал так, как зверски разодрали его нелюди в грязной подворотне на помойке. Это ужасно, а Чонгуку стало совсем плохо. В свои шестнадцать он стал мыслить, как самый мудрый человек на свете, а если не так, значит паранойя начала окутывать молодую голову полностью, не давая думать о самозащите или хотя бы о разумностях. Чонгуку повезло, что живет он в тихом районе, где редко случаются убийства, грабежи и насилия, поэтому люди, отвечающие за безопасность этого места, объезжают окрестности очень редко, и то лишь бы выполнить свой рабочий долг и все на этом. Брюнет побежал, со всех ног ломанулся домой, боясь звонить в полицию и сообщать о случившемся — ему слишком страшно, он совсем еще ребенок. Сейчас Чонгук сидит в собственном доме, в безопасности, но эти мысли, картины, крики кружат ему голову и берут разум в свои руки. Отчего и происходит вся эта неразбериха. Чону сейчас слишком плохо, он до сих пор не оправился. Он пытался найти утешение в сигаретах, в алкоголе, который в конечном счете лишь усугублял ситуацию, но вот в близком человеке Чонгук и не пытался найти руку помощи. Или от того, что думал, что Тэхен не поможет, либо от того, что боялся причинить тому боль. Но так или иначе старший страдает от рук младшего брата. — Мне страшно, Тэхен, — в ладошки плакался юноша, не понимая самого элементарного: где он сейчас находится. Вокруг одна лишь тьма, откуда вылетают одна за другой картинки того места, действий, паренька. Это мучает и бьет ниже пояса, еще немного и Чонгук точно сойдет с ума. — Помоги мне, Тэхен, — сорвался младший и закричал во всю глотку, пугая старшего брата и себя заодно. Тэ ужасно больно от происходящего, он уже давно перестал чувствовать физическую боль, скорей всего от шока, а еще он не может терпеть свое бездействие по отношению к младшему брату, ведь он зовет его, он просит помощи. Пока Тэхен пытался выпутаться из недр режущей веревки, входная дверь громко хлопнула и на пороге появились взрослые с сумками и с ужасом в глазах. — Тэхен! — закричала мать, напугав Чонгука, на что младший лишь скукожился в позе эмбриона и, закрыв уши руками, начал непрерывно кричать «прекрати». В этот момент внутри Тэ что-то щелкнуло, такого месива он больше не перенесет… /flashback/ На следующее же утро Мари собрала в большой черный чемодан все чонгуковы вещи, при этом в свой адрес по этому поводу она не услышала ни одного возгласа младшего со словами «никуда не поеду». Кажется, и в столь молодой голове все разумно и легко, ведь понятно, что с отъездом Чонгука в доме станет спокойнее, и старший сын здесь не будет страдать ни физически, ни душевно. Мари напоследок присела вместе с Чоном на его кровать и обхватила своей теплой ладонью уже совсем взрослую руку ее сына. Чуть не расплакалась, но решила, что своими слезами только усугубит и на то дерьмовую ситуацию. На часах только полшестого утра, а семья Ким не спит, кроме одного Тэхена, который утопал в сновидениях и не подозревал о суматохе в доме. Женщина осмелилась податься к сыну и заключить его в свои материнские объятия. Да, ей было весьма страшно получить отказ в виде толчка от себя, но Чонгук витал в прострации, ему было все равно: где он, что с ним делают и как долго это мучение будет продолжаться. — Чонгук, ей богу, прости меня, — начала завывать мать песню, которая ранее играла без слов. — Я не заслуживаю твоего, нет, вашего с Тэхеном прощения, но поверь мне, дорогой, тебя обследуют лучшие специалисты, если надо будет — вылечат. А Тэхен смиренно дождется тебя здесь. Только потерпи немного, хорошо? Чонгук, прикрыв глаза, запустил свой нос в эти шелковистые женские пряди на голове, вкушая ее запах алых роз с щепоткой корицы. Да, ему чертовски больно осознавать, что он больше не увидит своего брата — человека, что смог заставить его увидеть мир в ярких тонах, кто поднял его на ноги и пообещал никогда не разжимать свои руки, держа Чонгука в вечных объятиях. Но ситуация слишком опасна, она разнимает двух братьев по разным континентам планеты, возможно, больше и не сведет их вместе. — Идем, — вошел в комнату отец, хватая чемодан и выуживая Чона из дома. — На самолет опоздаем. Чонгук послушно поднимается с места, целует мать в щеку, не говоря при этом ни слова. Они с Минсоком покинули дом, уселись в авто и медленно скрылись с материнских глаз, оставляя навеки родные стены одинокими. «Вот и все, — думает Мари, глядя на безлюдную дорогу впереди себя, — моей семьи больше нет». Время уже близилось к одиннадцати утра, что означало только одно: самолет уже в пути. В это время из своей комнаты вышел Тэхен, тяжело потягиваясь из-за свежих синяков на теле и кривя губы в нежной и забывчивой улыбке, когда на кухне застает мать, готовящую завтрак. — Я думал, вы надолго, — дал знать матери Тэ, что она не одна на кухне и занял свое место за столом. — Где Чонгук? Он уже поел? Мари выронила из рук вилку, которой умело помешивала еще пока сырые яйца на сковороде. Рука задрожала от той мысли, что придется все до последней капли рассказать Тэхену, еще слабому морально и физически. — Он уехал, Тэхен, — не поворачиваясь к сыну, мать продолжила готовить завтрак и слово за словом вытягивала из себя, словно отрывая от тела куски кожи. — И добро… Мать не успела договорить, как ее сын затопил женщину вопросами с ног до головы, при этом всем на повышенных тонах и сорванном голосе. — Куда уехал? Разве ему сегодня не в школу? — Нет, сынок, он покинул страну сегодня же. Тэ встал со стула на продрогших ногах, залитых словно свинцом, и медленно стал подходить к женщине, что зовется его матерью с самого рождения. Все ее слова казались парню очередным кошмарным сном и сам он сейчас находится в нем, а не в реальности. — Ты ведь шутишь? Скажи, что шутишь, мама! — закричал Тэхен и почувствовал, как ком боли и отчаяния начал подступать к горлу, но парень удерживал его, больно кусая нижнюю губу до капелек алой крови. — Тебе опасно находиться рядом с ним, так будет лучше для каждого, — Мари повернулась к своему сыну лицом, перед этим выключив плиту с еще пока неприготовленной едой. — Нет-нет-нет, — парень схватился за свои светлые пряди волос на голове и стал тянуть их в разные стороны, уже не сдерживая своих эмоций, выпуская их на волю, как загнанных птичек. Тэхен повалился на пол, поджимая колени к груди и утыкаясь в них лицом, как бывало делал это в раннем детстве, когда мама говорила, что не возьмет его с собой на новогодний праздник и дитя будет целый день сидеть дома с няней. Тэхен ревел и бредил, из его уст вырывались немые мольбы, а после Тэ не стал сдерживать и их. — Чонгук… верни его, мама! Он не любит одиночества, как ты этого не понимаешь? Он-он не сможет без меня, без моей поддержки… я-я не смогу без него, мама. Я спать не могу, пока не увижу его. Верни его ко мне, верни! Тэхен бредил, не слыша себя и своего детского скулежа, а мать не могла даже близко подойти к своему сыну — боялась сделать только хуже. Но что-то ей внутри подсказывало, что хуже уже быть не может — это пик их семейных страданий. — Тэхен, так будет лучше для всех. Скоро все уляжется и ты больше не будешь плакать, — успокаивала мать то ли своего сына, то ли себя, но факт остается неизменным — лучше не будет никому, она должна это знать.