Из-за тебя

Август, 2019. У Чонгука в жизни все хорошо. Он даже представить себе не мог, что так успешно выбьется в люди — не без помощи, конечно же, своего родного дяди. Юнги стал тем необходимым спасательным кругом, что помог выбраться парню из рутины прошлого, объятий боли, никчемности и одиночества. Мин смог внушить в маленькую головушку, что жизнь Чонгука тогда была скудной и бессмысленной, и может быть, сейчас она не всем отличается, зато малой научился дышать, смотреть людям в глаза и не думать лишь об одном. Это одно всем известно под именем Тэхен. Чонгук обычно называл его лучиком счастья, ведь именно хён вырастил его, подарил свою любовь и частичку себя в придачу. Юнги не знал своего второго племянника, но со слов Гука был полностью уверен, что Тэхен самый светлый человек в этой чокнутой семейке, с большим сердцем и запасом стальных нервов. И также со слов брюнета он улавливал то самое «люблю», которое выражалось в простых воспоминаниях или же каждодневным «а вот хён никогда так не делал!» и самом любимым «вот бы Тэхену здесь побывать!» Но со временем люди меняются. Чонгук все реже начал использовать в своем лексиконе имя «Тэхен», стал все меньше вспоминать его и их счастливые моменты. После того, как доктор поставил ему диагноз «посттравматическое стрессовое расстройство», Чонгук все больше отдалялся от мира сего: зачастую уходил с головой в себя и не открывался никому, пока мужчина со статусом «лучший» из психологов не смог переубедить Чона в том, что все прошлое позади, оно никогда не настигнет в настоящем, а в будущем Чонгук уже не будет ребенком — там будет легче. Вот тогда-то Гук понял, что пора отпустить. Себя, воспоминания… Тэхена. Он сказал сам себе, что как-то жить надо; то, что его оставили здесь, не говорит ни о чем; Юнги не деспот и дом его не ад. Чон закончил Американскую школу, научился их языку и свободно владел им. Но дома с Мином разговаривал исключительно на корейском, чтобы хоть как-то не забыть его. Сейчас Чонгук вырос, ему уже двадцать один год. Таким уверенным в себе он еще никогда не был: улыбается миру и просто ведет себя как обычный житель этой Земли. Раз в месяц от отца приходят сообщения по примеру «дома все отлично, мать наконец-то научилась печь торт, Тэхен открыл личную галерею, теперь он тратит на свои рисульки уйму времени. Надеюсь, у тебя все хорошо, жду твоего ответа». И в такие моменты Чонгук счастлив, ведь что может еще сделать его день, как не сообщение от отца. Чон ощущает эту родственную связь и радуется за них искренне и с душой, ведь мать наконец-то занимается любимым делом, а Тэхен, черт, он осуществил свою мечту, теперь у него нет времени на жизнь, он занимается искусством, и что-то Чонгуку подсказывает, что тот несказанно рад. Чонгук же радуется вместе с ним. Юнги порой бывает невыносим в плане работы. Его изначально не устраивал тот факт, что малой пришел к нему в офис в виде стажера, а теперь сидит чуть ли не с ним наравне, поднявшись на своем золотом лифте. Да, в этом есть заслуга старшего, и злится он, скорее всего, на себя. Но словесно всегда заденет младшего и унизит, если такая представится возможность. — Ну что, малой, устал, небось? Пойдем в кафе, накормлю тебя хоть. — Ну, хён, я ведь только пришел! — Вот именно, ты только пришел, а я уже заработался. Не беси меня, разворачивайся и тащи свой зад в кафешку, засранец. Чонгуку ничего не оставалось делать, как выполнять приказ старшего, ведь на них двоих обрушился весь офис. Глаза так и прожигали каждую клеточку тела, а большие как у слона уши были в дорожку выложены до самого выхода. Юнги любил устраивать сцены на публике: он так либо удовлетворял своего внутреннего деспота, либо никак иначе общаться с Чоном не мог. И подходит больше всего первое, ведь дома, без чужих глаз и ушей, Юнги само волшебство. Чонгуку, признаться честно, даже нравится это чертовски, когда приходишь вместе с дядей домой, он ворчит как старик, о том, что люди нынче тупые как бревно, что работа уже заканала, но потом все равно обязательно спросит как дела у младшего, как его самочувствие и «почитай мне, а то глаза слипаются». Чонгук рад стараться. Устраивается на кровати Юнги и читает. В основном, это стихи забытых авторов, чья рифма не идет на язык и никак не сластит изнутри, но Мину нравится, значит Чону — тоже. Уже у кафе Мин приостановился и, вытащив конверт, посмотрел вслед Чонгуку, который явно уже кушал утром, но за компанию не смог отказаться. Старший передумал и запихал конверт во внутренний карман пиджака, оставляя его на потом. — Ну что, как дела у отца? Что нового говорит? — уже сидя за столом в кафе, Юнги, ожидая заказа, решил начать издалека. — Как Тэхен? — В последний раз писал, что все нормально. Живет своей жизнью. А Тэхен наконец-то стал художником, теперь за свои рисульки деньги выручает. Счастливы они все, хён, к чему опять этот разговор? — Чонгук был явно не настроен разговаривать на щепетильную тему в столь шумном месте, да еще и утром. Скрестив руки на груди, парень начал смотреть в глаза Юнги, в то время как старший, прикусив губу, нахмурил брови и стал немного попугивать Чонгука. — Знаешь, в детстве, когда мы еще жили вместе с твоим отцом, он всегда говорил мне, что моя мать, родив меня, умерла. Ну, чтобы оправдать ее отсутствие, а на самом деле она, родив меня, оставила на шее у отца и свалила блядовать. Она всю жизнь продавала свое тело, а твой отец, якобы чтобы не травмировать мою детскую психику и чтобы я ее не винил, сказал мне, что она умерла. Да, жестоко, но благодаря этому я не гнобил свою мать, не думал о ней ничего дурного, просто любил ее, — Юнги пришлось остановиться, как только к столику подошла официантка с подносом в руках, на котором стояли горячие напитки. Девушка мило улыбнулась двум важным персонам в строгом костюме и удалилась, как только закончила свое дело, пожелав приятного аппетита. Мину не дали договорить дальше, потому как Чонгук подумал, что речь закончена, а значит место вопросам. — К чему ты ведешь? Смаковав на языке вопрос младшего, Юнги еще раз все обдумал и решился на неисправимое, но так или иначе он должен, ведь это, черт возьми, Чонгук, за пять лет он привязался к нему сильнее, чем к какому-либо родственнику на своем веку. — К тому, что твой отец такой человек… он… он хочет сделать как лучше, но выходит как всегда. Он строчит тебе одно, а что если на деле все совсем по-другому? Чонгук не совсем понимал, к чему клонит дядя, да и вообще, с какой стороны нужно послушать, чтобы точно и ясно уловить суть? Брюнет лишь понимал, что без косвенных вопросов он не сможет дойти до истины, а у Юнги в привычке не говорить ничего без особой надобности. — Хочешь сказать, что отец врет мне? Зачем ему это надо, если он уже избавился от меня финансами не помогает, видеться — не видится? Я для него — никто. Где смысл, Юнги? Отпив крепкий кофе, Мин протянул указательный палец вверх, мол, вот истина — ты сам ответил на свой вопрос, но все равно потрудился разжевать и накормить этого маленького птенчика. — Вот именно. Он однажды избавился от тебя и не хочет, чтобы ты возвращался обратно. Не скажу, что ты для него никто, ты прежде всего его сын, просто ты ему нахрен не сдался, — решившись, Юнги достал уже распакованный конверт и кинул на стол ближе к Чонгуку. — Хотел правды — получай. Минсок попросил не говорить тебе, но она твоя мать, хочет он того или нет, но ты тоже имеешь права попрощаться с ней. После чего Мин оставил читающего брюнета одного в кафе. Он слишком хорошо знает Чона, успел выучить его повадки и предпочтения. И то, что после скорбной новости Чонгук не захочет никого видеть и общаться, это он тоже знал. «Здравствуй, Юнги! Надеюсь у тебя все хорошо. У меня вот не очень. Я нашел в Мари свое утешение, свое счастье и покой, но буквально пару дней назад потерял ее. Инсульт. Не говори Чонгуку, ему знать не обязательно, вот только ты приезжай, боюсь, один я не справлюсь. Твой брат, Минсок.» Оказывается, все было ложью. От и до. Мари не научилась печь торт, не живет припеваючи вместе с мужем и старшим сыном. Ее больше нет на этом свете, а Чонгук думал, что все лучше некуда. — А Тэхен? — вслух спросил Чон, впадая в бездну апатии и самобичевания. — Где Тэхен тогда? Осуществил ли он свою мечту? Не больно ли ему сейчас? Сегодня Юнги ехал домой в одиночку, не было рядом племянника, который все равно молчал и каждый витал в своих мыслях, но было как-то спокойно и тепло на душе. Мин сильно не переживал, даже в уме сказал спасибо Чонгуку, который удосужился написать ему о том, что уехал домой сразу же как те распрощались. Была не была, но Юнги позволил тому «передохнуть» от рабочего места и предоставить время на уединение. Хочет того Чонгук или нет, но по приезде Юнги домой, предстоит решить довольно щепетильный вопрос «кто едет на похороны?». Чонгук, как и говорил, сидел дома, попивая свой излюбленный напиток — какао. Пьет он его редко и лишь тогда, когда время выдается чересчур счастливым или наоборот — трагичным. У входа служанка предупредила хозяина о том, что это уже третья кружка за вечер. Неужели все настолько плохо? — Третья кружка подряд? У тебя скоро слипнется задний проход и что делать будем? — Юнги сел за барную стойку напротив малого и заглянул в уже пустую чашку с коричневыми разводами от напитка. А на лице парня красовались забавные усики, как от молока, только цвета темнее. — Поедем разлеплять, что ж еще? — на автомате выдохнул Чонгук, подпирая подбородок рукой. — Как думаешь, от какао пьянеют? — В твоем случае — да, — расхохотался старший, запирая все плохие мысли под семь замков. Наверное, Чонгук уже вырос, раз не заходит в себя без возврата к реальности — это уже хорошо, а у Юнги покалывает сердечко от того, что смог воспитать достойного парня без бабских наклонностей и сопливых реакций. — Ну и что решил, домосед, едешь или лучше мне поехать? — А мы можем поехать вместе? Ты развлечешься в Сеуле, а я попрощаюсь с мамой, да и навещу галерею Тэхена. Мне всегда нравилось, как он рисовал. В глазах младшего воспылал огонь надежды и азарта. На родине он уже давно не был и лишь одна мысль, что он сможет там побывать с Юнги, дурманила его голову. О таком он и мечтать не мог, а теперь даже вполне реально. Вот только о взрослостях совсем забыл, ведь там работа и «не могу же я оставить свой пост». — Я не хочу видеть отца, не думаю, что удер… — Давай так, малой. Ты летишь на похороны своей матери, а я как только улажу здесь дела, прилечу за тобой. Нечего тебе там делать долго, все равно. Чонгук улыбнулся, понимая, что это все, что может сделать Юнги, но даже этот факт радовал. У брюнета остыли чувства к семье, они бросили его и у него нет оснований продолжать любить их так же сильно, как делал это он несколько лет назад. Все, что их связывает — кровь, но ему легче уподобиться Юнги, стать вольным и одиноким, нежели зависеть от тех, кто предал в трудную минуту. Тэхен клялся, что всегда будет рядом, что никогда не разъединит свои руки и не выпустит Чонгука из теплых объятий, ведь братья навеки и бла-бла-бла. Но он бросил, как и отец и мать, даже не позвонил ни разу, не поинтересовался как дела, вместо этого зажил новой жизнью и открыл свою галерею, лицемер. Чонгук никогда не сможет простить его одного, потому как он единственный, кто клялся ему в вечном и сокровенном, а на деле — даже не предпринял ничего, лишь бы вновь воссоединиться с Чоном. Гук ждал брата первый год. Он все мечтал и верил, что в один из дней Тэхен постучится в этот холодный дом, улыбнется и скажет «ты что думал, я тебе вот так брошу? Дядя Юнги, принимай второго племянника тоже». Но ни через год, ни через пять он так и не явился. Зажил своей жизнью и забыл про младшего, в то время как тот верил и любил, ведь Тэхен сам учил его жить с большим сердцем. Наверное, старший не заметил, как и сам попал в плен зарождающегося сердца Чона. Откуда нет выхода. Чонгук со спокойной душой собрал свои вещи в маленький чемоданчик и в самолете набрал короткое «я буду тебя ждать, хён», после чего выключил телефон. Дорога долгая и есть время подумать на тему: как он встретит брата, улыбаться или нет, быть добрым как того и учили или же показать всю свою обиду. Но Чон быстро передумал из-за той мысли, что «ты ведь сам виноват, Чонгук. Издевался над братом, бил его и вообще… ты пытался его изнасиловать. За это никто не заслуживает прощения, и обижаться должен Тэхена, а не ты». Чонгук, наверное, мазохист, раз позволяет подобным мыслям сопровождать его всю дорогу, не позволяя спать или расслабиться. Вплоть до крыльца родного дома Чон корил себя, а потом уже было не до самобичевания. Дверь открыл Минсок, на вид который напоминал настоящую мумию — старую, исхудавшую и дряблую. Он не мог вот так состариться всего за пять лет, для такого вида и вечности мало. Хотелось даже спросить «Чон Минсок?», но этот шрам на тыльной стороне ладони отвечал на все интересующие вопросы «да, это твой отец». — Чонгук? — выпучил глаза от искреннего удивления мужчина, и было хотел закрыть дверь перед носом сына, но вовремя одумался и понял как бы нелепо это выглядело. — Входи. И Чон сделал пару неуверенных шагов внутрь дома. Все осталось нетронутым и на своих местах. Словно входишь в дом не спустя пять лет, а на следующий день после того инцидента. Изменилась только накопившаяся пыль, которая лежала на полках чуть ли не десятью слоями, отчего в доме становилось холодно и серо, совсем не так, как бывало раньше. Это уже не тот дом, что когда-то знал Чонгук, это логово одинокого мужчины, одежда которого пропахла потом и пивом, а трехнедельная борода придавала образ настоящего бомжа с пухлыми глазами после запоев. Видеть подобное противно и мерзко. Сразу в мыслях всплывают все те сообщения о том, как прекрасно им живется и что все лучше некуда. Минсок был готов даже спорить, у кого жизнь счастливее: у него с семьей, либо у Чонгука? Да, младший улыбался и делал все, лишь бы стать хотя бы частично похожим на его семью — быть счастливым и жить в ласке и любви, но только сейчас парень понял, что он один жил в сказке тогда, когда родные мучились и страдали. — А Тэхен? — не унимался Чонгук. — Про него ты тоже врал? Отцу нечего было ответить, ведь каждый из них знает ответ, но и так же пытается схватиться за ниточки иллюзии и сказки, оба хотят верить словам Минсока о счастливой жизни старшего из сыновей, ведь: — Чонгук, я не видел его уже пять лет. Выстрел. Чон понимал, что все запущено и плачевно, но даже не представлял, что настолько. — Как совести хватило врать мне каждый день на протяжении пяти лет? Пальцы не устали smsʼки строчить? — брюнет держался молодцом и показывал отцу свой лик холодного бесчувственного мужика, хотя ему одному известно, что творится у него внутри. Там катастрофа глобальная, еще чуть-чуть и бомбанет наружу, но он сдерживается, пытается. — Ты так вырос, на меня похож молодого. — Боже упаси, на тебя быть похожим. Я еще пожить нормально хочу, — Чонгук оставил свой чемодан у порога, а сам принялся расхаживать по дому и разглядывать все те места, что успели из памяти стереться. — Фу, убрался бы что ли, раз гостей позвал. Не стыдно было бы перед братом в таком виде показаться? Он, в отличие от старшенького, в жизни преуспел, да и выглядит моложе меня. — А я смотрю, у тебя за пять лет желчи накопилось, что хоть отнимай, — фыркнул отец и убрался из поля зрения Чонгука, оставляя сына наедине с собой. — Весь в тебя, папа, — прошептал Чон, протягивая руку к семейной фотографии, что так и стояла на месте все это время, пылясь, но тая в себе все те воспоминания и счастье. Минувшие дни уже не воротишь назад, зато какие радостные глазки у мальчиков на фотографии. Тэхен обнимает Чонгука, а Чон в свое время, как глупый мальчишка открыл рот, показывая свои два передних зуба. Тогда у него выросли только они, и походил он на крольчонка, отчего и получит от мамы «буду звать тебя крольчонком!» Это фото всегда считалось семейным, учитывая тот факт, что на нем запечатлены лишь мальчики у камина. Отца в тот день не было дома, а мать зачем-то взялась за камеру. Но даже если так, родители бы были лишними здесь. Чонгук это понял только сейчас. Минсок привел свой внешний вид в более менее человеческий облик: сменил одежду на чистую, побрился и даже не забыл принять душ. Наверное, перед женой не хотел показываться в грязном виде. Прощание с Мари прошло в гробовой тишине в компании двух людей: Чонгука и его отца. Было вполне ожидаемо, и уже через несколько минут Гук покинул душное здание, не проронив ни слезинки. Она была, признаться, не лучшей матерью на свете. И пусть Мари пыталась стать ей, Чонгуку не хватило, ему было слишком холодно рядом с ней и одиноко. Она ушла в иной мир, так и не добившись истинных признаний сыновей, которых так ждала всю жизнь. Минсок добрался до дома лишь к полуночи, когда небо заполонило темно-синее полотно и на нем рассыпались миллионы ярких звезд. Чонгук еще не спал. Брюнет лежал на своей детской кровати и с удовольствием смотрел в потолок. Если выключить свет, то яркие звезды будут служить в комнате как ночники. Чону вспомнилось, как он капризничал в детстве, говоря, что звезд слишком мало и ему боязно спать одному в этой комнате. Тогда они только-только переехали в новый дом и впервые разлучили братский сон. Тэхен принял эту новость нормально, как-никак собственная кровать и комната целиком, но вот Гукки расплакался и начал кричать. Он не любил свою комнату и всячески пытался донести до родителей, что жить он здесь не будет. То разрисовывал стены темными маркерами, то потрошил подушки, как настоящий зверь. Он был маленьким и глупым, не понимал, что тем самым делал хуже лишь себе, ведь спать ему приходилось все равно в своей комнате, а эти его рисульки на стенах во тьме ночной превращались, благодаря бурной фантазии, в монстров с длинными ручищами и когтями, а минимализм подушек сказывался за шее. Чонгуку в кайф вспоминать детство в этом доме. Наверное, благодаря этому ему не так здесь скучно и одиноко. И каждый раз, как появлялось желание разгромить здесь все и сжечь дотла, останавливала та мысль, что домой может явиться блудный брат. Отец оказался немного подвыпившим, но выпил он явно не от горя, а так — для храбрости и совсем чуток. Силы ему нужны были, чтобы поговорить с младший сыном, ведь днем было малость неловко. Минсок зашел в комнату к Чонгуку и сел рядом с ним на край кровати. Взгляд его был потерянным, а слова, даже в столь уверенном хозяине, не выходили с полной решимостью. — Как ты добился всего этого? Даже не добился, а скатился, — диалог все же начал Чонгук, понимая, что отец взяться за это дело не в состоянии. — Для тебя ведь счастье было работать и любить свою умницу-женушку. А до детей, что вы нарожали, тебе было все равно. И вот ты избавился от меня, ушел и Тэхен. Детей не стало. Была лишь работа и любимая жена. Ты был счастлив в тот момент? Этого ты хотел? Слишком много вопросов на старую затуманенную голову. Но одно было ясно точно: хотеть-то он того хотел, но получив, почувствовал себя несчастным. Законы жизни, которые познаются лишь в их преодолении. — Имеет ли сейчас оно значение, Чонгук? Век Мари закончился, мой тоже идет к концу, зачем об этом думать? — Нет! Ответь мне, чтобы я узнал, наконец, в чем заключалось твое счастье. Оно мне нахрен не усралось, просто хочу знать, стоило ли это моей разлуки с Тэхеном, его потеря, моя потеря, в конце концов. На что Минсок не смог сдержать слез и, показывая всю слабость своей души перед глазами собственного сына, расплакался, то ли фальшью, то ли истиной. Чонгуку было откровенно мерзко смотреть на эту сцену, в нем не было ни сожаления, ни любого другого чувства, что должен испытывать сын, когда видит сломленного отца. Минсок заслужил все это, так зачем в последний момент ломаться и плыть против течения? — Хочешь винить меня в уходе Тэхена — вини. Но не очевиден ли тот факт, что ушел он из-за своего спятившего брата? — в эту же секунду мужчина пожалел о сказанном и добавил тихое и склизкое «прости». — Мы можем до бесконечности переставлять стрелки друг на друга, но тем самым мы не вернем Тэхена домой, — цыкнул брюнет. — Ты его хоть вообще искал? В Сеуле ли он вообще? — Ни черта я не знаю. Он поцапался с матерью, а ночью сбежал. Даже вещи не собрал, все оставил здесь. Ни записки, ни намека. Мари потом начала винить себя, что во всех грехах божьих виновата лишь она и дальше по списку. Не смог я твою мать переубедить в этом, вот и скончалась она. Не вини нас с мамой, сынок, ни в чем не вини. Сами мы знаем, какие из нас родители никудышные, но и вы нас поймите. Ты уже стал взрослым, вон как возмужал, я даже сначала не узнал тебя. Юнги постарался, конечно, сына моего молодцом вырастил, не то, что я. Чонгук сидел и внимал каждому произнесенному слову отца, вот только разум его отключился после «…не знаю». Этот мужчина даже и не искал собственного сына, не перехватил его и не пытался остановить, вернуть домой и подарить ему новую жизнь. Это чересчур. — Насчет Юнги, — опомнился младший, пытаясь поскорее избавиться от компании отца, — он скоро приедет навестить тебя, как ты и просил. Дом в порядок приведи, что ли, а то жалко смотреть. Мари, наверное, умерла от переизбытка пыли в этой свалке. Пощечина. Минсок ударил своего сына, не желая больше выслушивать гадкие комментарии своего сына. Никто не захочет слушать насмешки, тем более тогда, когда любовь всей жизни мертва. — Не смей! Не смей, Чон Чонгук, говорить так о своей матери. Если бы ты знал, как жила она последние пять лет, ты бы так не говорил. — Вот именно, отец, если бы я узнал об этом сразу же, то ничего бы этого не случилось. А ты не только умолчал, но ты делал это пять лет, каждый божий день. Если бы не твоя ложь, видите ли на благо, то ничего бы этого не было. Тэхен бы был дома, мать была бы жива. А я, мне хватило и трех месяцев, чтобы вылечиться. Ты ведь, блять, даже не знал, что произошло, что было со мной в конце концов, да тебе было откровенно похеру все. Так же как и мне сейчас, но мне жалко, знаешь кого, папа? Тэхена! Ведь я даже представить не могу, какой жизнью живет он, жив ли он вообще? А ты мне сейчас заливаешь о том, что, о боги, Мари жила в муках. Кончай ныть и уебывай, Минсок. Мне на тебя даже смотреть противно. Чонгук кричал и размахивал руками, сам не понимая, как он довел себя до состояния буйного дикаря. Но всему когда-то приходит свое время, вот, например, терпению настал конец, да и пощечина не заслуженная. Брюнет первый, кто вышел из этой комнаты, оставляя позади себя расклеенного отца с прострацией вместо мозгов, и сам направился в комнату к блудному брату, которого до чертиков хочется увидеть прямо сейчас, обнять и сказать, что он дурак. Чонгук так наивно ждал и верил, что Тэхен однажды явится к нему на порог, но на самом деле он сам потерялся и найти его не может никто. Точнее, никто и не пытался, а ведь быть может, что брат совсем близко, живет и радуется жизни, но есть вероятность того, что тот стал совсем несчастным, выживает, а не живет. Завалившись на кровать брата, Чон не смог уловить той братской связи, что царила в этой комнате в виде приторного привкуса и мускусного запаха вокруг. Теперь в комнате не пахло детством и родным человеком, а напротив — гнилью и сыростью. Стало страшно и в то же время одиноко. Когда Чонгук так провинился, что карой стала далеко не смерть, а эти страдания, что подкрадываются к нему одна за другой на цыпочках. Сколько их еще предстоит встретить, перед тем как окончательно покинуть этот мир. Наверное, в прошлой жизни Чонгук был изменником страны, раз теперь против него идет весь мир.