Из-за тебя

В Сеуле не так уж и тепло. Тэхен не то чтобы привык за эти короткие пару дней в Нью-Йорке, но тот теплый осадок бытия остался где-то у самого сердца, и при отъезде стал мало-помалу потухать. Рыжеволосый так и не смог добиться истины от Чимина: почему тот был развратно одет и что за не дружеские объятия Хосок подарил младшему, но, скорей всего, рыжеволосый и не пытался добиться хоть чего-то, все его мысли были заняты другим. Второпях они не только покинули дом Чонгука, оставили Америку позади и вернулись в родные края. За это время Тэхену пришлось пережить ряд катастроф, возникших одна за другой где-то внутри себя. Рыжеволосый ни разу не маленький, нет, но плакался и кричал, что никуда не уедет; Тэхен понимает многое, и тот факт, что Чонгук болен — тоже, но вырывался из рук Чимина и вешался на шею брата. И, может быть, если бы младший не потерял сознания, как сказал Юнги, то, возможно, Тэхен бы никуда и не уехал, просто потому, что Чонгук бы не позволил. Но не мудрено, что идет все по самой пизде. Тому подтверждение знакомые люди у дома. Рыжеволосый не нанимал себе няньку в виде Чимина, да и к тому же сам Пак выглядел не самым здоровым человеком, потому и разъехались по домам в аэропорту. Черноволосый предлагал пару раз перебраться к нему, не на какое-то время, а как бы навсегда, но Тэхен еще в себе и «думаю, отцу одиноко». Этого было достаточно, чтобы Пак отстал. Вот только если черноволосый сейчас тешится в мягкой постельке, Тэхен же и вовсе попасть домой не может. У дверей старого дома стояло трое мужчин: один — до боли знакомый босс, а остальные двое — непосредственно охрана. Мужчина, заметив свою любимую куклу, растянул улыбку на все лицо и непревзойденно направился к потерянному Тэхену, чье настроение не выкопаешь из могилы. — Вот и вернулась моя кукла к папочке, — протянул розоволосый мужчина, расставляя руки по сторонам и ожидая, когда же Ви бросится в его объятия. Но перед ним стоит уже точно не Ви — его собственная податливая шлюха, — перед ним еле держится на ногах Тэхен, который всем сердцем переживает за Чонгука и за его нынешнее состояние. И пускай Юнги пообещал звонить и докладывать каждый вечер, на душе по-прежнему царил полный мрак. — Что ты тут делаешь? — проходя мимо огромной охраны, Тэхен плечом толкнул того, кого раньше величал боссом и, постучав пару раз в дверь, повернулся и добавил: — уходи. Я больше не вернусь. Мужчина с розовыми волосами хаотично рассмеялся. И этот смех говорил Тэхену «беги», либо «сдавайся», третьего не дано, потому что оба знают: от рук Намджуна еще никто живым не убегал. — Ви, ты же знаешь, это невозможно, так зачем злить папочку? Тэхен уже начал было переживать за настоящего отца, который все никак не открывает дверь своей квартиры. И если этот дом был единственным спасением Тэхена, то сейчас рыжеволосый был никто иной, как бездомный. Да и сутенеры развелись, как крысы в подвале, давят и выжирают все мозги. — Ты играешь не по правилам. Так зачем я должен вести себя как подобает? — съязвил в ответ рыжеволосый, устремляя раздраженный взгляд в глаза бывшего босса. Намджун только сейчас заметил в парне изменения, а учитывая, что это был большой пластырь на всю щеку, эти самые изменения заставили его напрячься. Скорей всего, он боялся и переживал не за состояние Тэхена, за его здоровье и прочее, его волновала лишь оболочка, которая не должна была быть попорченной. Такие товары на рынке не покупаются, будь это даже самая элитная шлюха города. — Что это? Руки живут отдельно не только у влюбленных дураков, у Намджуна они, оказывается, и не знают своего места. Парень тянет свою грязную конечность к телесному пластырю и, не выжидая разрешения его обладателя, резким рывком сдирает прикрывающую изуродованную щеку липучку. Товар испорчен. Хоть и малость, но это уродство. Намджун ценит только поистине отполированные изумруды, коим ранее являлся Тэхен. Хотя по правде для розоволосого Кима его Ви являлся самым настоящим алмазом наравне с кем не стояла еще ни одна городская шлюха. Рыжеволосый не смущался и не чувствовал за себя стыда. Он прекрасно знал, что сталось с его прекрасным личиком, насколько велика рана и что после такого останется не менее масштабный шрам, замазывать который, к слову, Тэхен и не собирался. Лишь закатив глаза от дерзости своего бывшего сутенера, Тэхен вновь повернулся к двери и стал барабанить по ней пуще прежнего, не понимая, отчего отец не открывает ему. И всей душой надеясь, что розоволосый оставит его, поняв, что нынешний Тэхен никому не понадобится и спрос на него будет нулевым, но тот стоял, внимательно смотрел на уродство и периодически ходил желваками, будто злится, но на кого? Парень не знал кого винить, кому мстить за Тэхена и каким способом вернуть его на прежнее место. А пока вопросы остаются без ответов, находиться здесь не имеет никакого смысла. Кинув пластырь в урну рядом с дверью, Намджун приказал двум амбалам следовать за ним, на прощанье кинув Тэхену нежное: — Тэхен, приходи ко мне не как товар. Просто знай, что тебя я приму при любых обстоятельствах. Испарился. Из жизни ли, или просто на время? Тэхен не был уверен, но то, что последние слова его задели за живое, отразилось на эмоциональном состоянии парня и он, склонив голову перед неотворимой дверью, пустил одинокие слезы отчаяния и боли. — Т-тэхен? Дверь все же открыл отец, чьи глаза были то ли заспаны, то ли опухшие от слез. Но было точно ясно и без доказательств, что мужчина пил… много. — Заходи, — увидев убитого горем старшего сына, мужчина в каком бы он ни был состоянии, смог понять его, даже и не расспрашивая о деталях. Прижал, можно сказать, впервые в жизни и закрыл за ним дверь. Это не тэхенов дом. Здесь ему точно не место, да и мужчина, отец, не согревал и не давал надежды. Просто рыжеволосый как бы потерялся, он как бы один. Идти некуда, хотя еще вчера казалось, что для него с Чонгуком уготовлена целая вселенная с бесконечным счастьем.

***

Время — быстротечная сука. Его по другому назвать никак нельзя, просто потому, что отнимает очень многое, лишает прекрасного и бьет смертельным ударом под дых. Чонгуку это время вспять уже не воротить, да и к чему это человеку, чья жизнь в настоящем цветет и пахнет? Ему не нужно большего, чем он имеет в настоящем, для него хоть и не открыты все двери, зато то, что имеется, делает его счастливым. Каких-то три года назад Чонгук бился в конвульсиях и жил чужой жизнью, принимал в себе некого беса, если так можно назвать. А сейчас живет без таблеток и каждодневных походов к психиатру. Все закончилось еще тогда. Рядом с больным Чоном находился Юнги, поддерживал больного племянника и дарил все свое свободное время, а так как его было не так уж и много, приходилось освобождать и дарить. Для Чонгука не жалко. Мин боялся, что после уезда на родину Тэхена, Чонгук начнет протестовать и молить вернуть к нему его родную кровинку. Юнги боялся, что Чонгук окончательно подорвет свое здоровье из-за проблемного, как для блондина казалось, старшего брата. Но все же часть из его страхов не осуществилась и Юн с того дня начал верить в силу всевышнего, ибо перед тем, как на больничной койке Чонгук открыл глаза, Юнги не переставал молиться в неизвестность. Чонгук очнулся тем же утром, когда Тэхен уже покинул чужую страну, и первое, о чем он попросил — «воды», ибо в горле неприятно саднило. Юнги крутился, как неугомонная белка в колесе, маячил из стороны в сторону, пока доктор осматривал больного, и когда время очевидностей пришло, Мин не знал, как реагировать. На возможное беспамятство не рассчитывал никто, в особенности Юнги. Вынесенный вердикт бил то ли в пах, то ли в самое сердце, не поймешь, зато больно было в любом случае. Тот день блондин не забудет никогда, тех самых напуганных глазок и продрогший томный голосок «где я?». Хвала богам, не спрашивал «кто я?» или «кто Вы?», но вот на вопросы, касающиеся его детства, Чонгук отворачивал лицо и молчал. Дыра. Доктор сказал, что в случае с Чонгуком избирательная амнезия послужит верным другом к счастливому будущему. Не стоит бояться и пытаться заставить Чонгука вспомнить. Благодаря тому, что парень многое забыл, он ведь из памяти и стер тот роковой день, с чего все страдания и начались. Если бы не тот день в подворотне, то ничего бы плохого не случилось, а так, считай, что ничего и не было. Мин был рад. Его Чонгук помнил и, как оказалось… только его. Чонгук забыл свой родной дом, забыл мать, отца… старшего брата. Не помнил ничего и не особо желал из-за дяди. Юнги надрывал жопу и делал все возможное, лишь бы уготовить для племянника новую жизнь. Сделать ее красочной и желанной, такой, о какой в сокровенных мечтах вслух раннее мечтал Чонгук. И все получилось как нельзя хорошо. Чонгук вылечился, оправился и встал на ноги. Вместо каждодневного офиса Чонгук с помощью Юнги открыл свой собственный цветочный ларек. И пусть в цветах он мало разбирался по началу, но вот спустя три года стал специалистом и успехи побежали по горе на самую высь. Видеть, как Чон цветет, как нежная сакура в свой период цветения, было для Мина чем-то необыкновенным и пусть совесть грызла его каждодневно о том, что есть как бы еще Тэхен, о котором пришлось забыть, которого пришлось похоронить и навсегда потерять связи, зато Чонгук… он жил, он полюбил жизнь и все чаще, и чаще говорил о том, что хочет уже обзавестись семьей. И ему было весьма неловко признаться перед Мином за семейным ужином, что он, кажется, не любит женщин, и что ему кажется, что он как бы гей. Юнги рассмеялся в тот вечер до слез. Но слезы были не счастья, как он пытался оправдаться, по памяти бил тот факт, что в прошлой жизни Чонгук грешил и не так, и что раньше он вообще был влюблен в своего же родного братца. Молчал и тогда. Сказал, что у любви нет цвета, пола и возраста, потому примет любого, чем только больше осчастливил Чонгука. Сидя вечером у камина, Чонгук ждал своего любимого дядю с работы и коротал вечернее время книжкой. Но вот время уже позднее, очевиден факт, что Мин сегодня задержится, а значит пришло время распития какао. Но не успел Чонгук попросить заварить ему горячий напиток, как двери открылись и на пороге оказался, к большому разочарованию, Хосок — человек, с которым пришлось знакомиться вновь после потери памяти. Парень был то ли чем-то обескуражен, то ли для него выдался слишком тяжелый день. А раз так, то домработнице придется заваривать две кружки какао. — Юнги не приедет сегодня, — выдохнул известия Хосок, по пути расстегивая пуговицу на пиджаке. — Завал? — немного погрустнел парень и, попросив девушку сделать два какао, сел напротив Хосока за барную стойку. — Если бы, — честно ответил Хосок. — Жаба душит, вот и спивается помаленьку. Чонгук нахмурил брови и, метнув озлобленный взгляд в сторону Хосока, пригрозил больше так не говорить о его дяде. Но отчего-то Хосок даже не улыбнулся, как бывало раньше, когда Чонгук показывал альфа-самца. — Я серьезно, Чонгук, — выдохнул Хосок и, приняв от девушки напиток, сделал вид, что ничего не говорил. — Забудь. Я просто устал от всего и пусть это не касается моей личной жизни, но видеть, как Юнги загибается каждый день, не могу. — О чем ты говоришь? — не выдержал парень и, отпив какао побольше, уставился пронзительным взглядом в глаза напротив. — Об этом не мне говорить. — Раз начал это ты, то продолжай, — настаивал на неизвестном Чонгук и, подставив руку под подбородок, стал внимать каждое услышанное слово. — В общем, завтра около полудня можешь привезти букет роз вот в эту галерею? — Хосок, отстраняясь от темы подальше, протянул Чонгуку визитку, написанную от руки и видимо второпях, так как на ней был виден только адрес. Чонгук задумчиво протянул бумажку к себе и, пытаясь понять, что это за место, припомнил лишь то, что в этой галерее открывают выставки зарубежные художники, не особо знаменитые на весь мир, но у них точно есть талант. — Ты оплачиваешь? — Эм… ну… я могу дать тебе проходной билет, — замялся на месте Хосок, позабыв, что цветы имеют тоже цену, а раз затеял все сам Хосок, то и ему платить. — Ну, раз мне нужно лишь только отвезти букет, значит и проходной не потребуется. — Ладно, — вздохнул Хосок, вынимая из пиджака бумажник. — Вот только… ащ. Сделай все в лучшем виде. Протягивая парню немалую сумму денег, Хосок залпом выпил немного подостывший какао и, облачив свой негодующий взгляд на улыбающееся лицо Чона, с цоканьем покинул дом, понимая, что его жизни завтрашние события никак не коснутся, так зачем он обнулил свой счет ради этого? Чонгук не скупился и выбрал розы самые красивые и пышные, украсил их подарочной лентой и к полудню прибыл на место назначения. Народу снаружи было не так много, как ожидалось, да и внутри не было битком все забито людьми. Лишь женщины в элегантных платьях с бокалом шампанского в руках и мужчины, видимо, пришли, сопровождая тех самых дам. Чонгук места подобные этим не особо любил. Картины не представляли для него ничего особенного, лишь холст, закрашенный красками, умелыми руками, не более. И эта выставка неизвестного Чонгуку художника никак не привлекала брюнета. Хосок еще утром прислал сообщения, что эти цветы он должен вручить самому художнику и дабы не ошибиться с выбранной личностью указал корейское имя — Ким Тэхен. Благодаря чему Чонгуку хватило лишь спросить у охраны, где он сможет найти художника и ему указали на парня, разодетого в классический бордовый костюм, с русой шевелюрой и бокалом шампанского в руках. Чон поблагодарил неизвестного и, проделав немалый путь, окликнул человека, кому принадлежат данные картины. — Ким Тэхен? Русоволосый удивился услышать корейский акцент средь Америки и с улыбкой, повернувшись к объекту его вызванной улыбки, чуть было не подавился шампанским. — Ч-чонгук? — в шоке распахнув глаза, Тэхен не знал, как реагировать на подобное явление брата. Что вообще говорят в таких случаях и стоит ли вешаться на шею, как того хотелось? Но следующие слова Чонгука, не просто ранили, скорей всего, убили. — Мы знакомы? Тэхен ни разу не плачет, нет, просто больно сильно. Юнги не звонил, не слал писем, забыл про Тэхена и даже сменил номера. А ведь обещал писать, докладывать, как обстоят дела и когда можно возвращаться. Но он остался в неведение и лишь пару раз Чимин рассказывал, что Чонгук подрос, открыл свою лавку и все. Тэхен догадывался, откуда Чимину известны были такие вещи: черноволосого сдавал он сам, ибо пропадал где-то неделями, перестал звать быть моделью и стали все чаще появляться рисунки знакомого профиля, а после и вовсе портреты во весь рост. Чимин заболел Хосоком, Хосок не понимал всего. Но так или иначе, у Тэхена отняли лучшего друга, потому что плакаться в жилетку больше было некому, а старик-отец стал просто никаким. Тэхену нужно было выживать, нужно было зарабатывать и единственным решением он нашел явиться Намджуну за помощью, не в виде товара, а как бы в облике человека. Намджун ведь был не просто отменным сутенером, он еще и человек понимающий оказался. Полюбил Тэхена настолько, что не смог не приютить и не обеспечить всем необходимым. Взамен, правда, бывало просил удовлетворять его сексуальные потребности, а Тэхену ничего другого не оставалось делать. Да и скучал он жутко. Так и получилось, что потрудившись, они с Намджуном смогли открыть маленькую галерею в Сеуле. Тэхен творил, сбылась его мечта, а Намджун выручал с галереи немаленькие деньги. Русоволосый много раз хотел все бросить, приехать к брату и угомонить уже наконец свое сердце, но почему-то каждый раз, когда они встречались с Чимином и тот говорил, что Чонгук счастлив, портить личную жизнь последнего вовсе не хотелось, учитывая, что своя мало-помалу начала складываться. Но почему-то гнусный Чимин ни разу не заикнулся о том, что брат Тэхена все забыл. Ну, а если не все, то Тэхена не помнит точно, тому доказательством вопрос Чонгука. — Я… эм… вы напомнили мне одного человека, — пытался выкрутиться Тэхен и как бы нечаянно не задеть больную тему. — Почему-то мне кажется, что мы с вами раньше где-то встречались, — потупив взгляд на Тэхена, Чонгук прикусил нижнюю губу и, улыбнувшись настолько невинно и беззаботно, что сердце у русоволосого унеслось в унисон. — Ах, да, это Вам. Чонгук все это время держал в руках огромный букет белых роз, но вспомнил про них только сейчас. Протягивая цветы юному парню, Чонгук не переставал улыбаться и, приняв предложенный бокал шампанского, сделал пару маленьких глотков. Уходить отчего-то не хотелось. Тэхен принял букет белых роз с озадаченным выражением лица. Он совсем ничего не понимал и стал паниковать от той мысли, что Чонгук притворяется и сейчас громко крикнет «шутка», после чего повиснет на шее со словами «я скучал, хён». Но почему никаких ласк не последовало и после тихого «спасибо» в исполнении Тэхена? Жаба, что душила Юнги все эти годы, наконец достигла пика своего процесса и после слов Чонгука «я его точно где-то видел», делясь впечатлениями от проведенного времени в галерее, та самая жаба добилась своего. Юнги тяжело вздохнул и, шлепнувшись на диван рядом с Чонгуком, было хотел признаться в том, что должен был рассказать еще в самом начале, но посчитал нужным смолчать. Но стоило Мину открыть рот, как Чон с неповторимой улыбкой опередил его. — Знаешь, я не люблю картины, но решил приобрести в комнату одну. Она превосходна, я сейчас принесу ее. И вот Юнги опять теряет шанс раскаяния да и к тому же Хосок, пользуясь моментом, подошел поближе к Мину и рассказал новости. — Это я организовал их встречу, ибо нельзя, Юнги, молчать. Ты и сам это знаешь, рано или поздно бы они все равно встретились. Я встретился с Тэхеном, рассказал ему… — Что он собирается делать? — не дослушав Хосока до конца, сжимая переносицу пальцами, спросил Мин. — Кажется, для него это отличная возможность начать все заново, — с улыбкой на лице пролепетал брюнет и, сняв галстук с себя, похлопал Мина по плечу. — Я пошел. — А ты куда? — Туда, куда ты ни разу не ходил. И заниматься тем, чем ты ни разу не занимался, — с усмешкой на устах проговорил Хосок, теряясь за входной дверью особняка. Тэхен счел верным начать все заново. Ему нечего терять, Чонгуку, вроде, тоже. Он все чаще стал заглядывать в цветочный к Чонгуку, задавать нелепые вопросы, смеяться и поднимать настроение младшему. Они пили вместе сладкий чай и обрабатывали цветы. Чонгук бывало порой рассказывал о значениях тех или иных видов цветов и однажды сделал комплимент, подарив парню цветок — Калла, со словами «твоя красота кружит мне голову!» Кажется, именно в тот момент Тэхен решил для себя, что пора останавливаться в Нью-Йорке. Потому что в груди бьется сердце влюбленное, его крольчонок начал подавать знаки внимания. Одним из вечеров, когда Чонгук уже закрыл лавку и прогуливался по улицам Нью-Йорка, младший, сплетая свои руки с тэхеновыми воедино, спросил: — Тэхен, а откуда у тебя этот шрам на щеке? И говорить правду как-то не хочется. Тэхен лишь тушуется и глаза тупит в ноги, не зная, что ответить. А Чонгук, видя, как парню неловко, с улыбкой останавливая парня и поворачивая к себе лицом, выдает: — Не стесняйся его. Он делает тебя только краше. Тэхен расплакался, а ведь не хотел вовсе. Прижался к Чонгуку и забил того по груди, пугая тем самым младшего. Он хоть много и не знал, а точнее не помнил, но Тэхену обидно. Им дали новую жизнь на двоих, для них уготовили чистую страницу счастья. Но отчего-то сердцу обидно, ибо все то, что было, помнит один лишь Тэхен. Их беззаботное детство, их первый секс, их краткую любовь. Все это помнит лишь только Тэхен и больно, по сути, становится. Проводив Тэхена до дома, Чонгук пообещал завтра сводить его в кино и намекнул на то, что пойдут они не одни, а как бы с Хосоком и, как оказалось позже, знакомым Тэхену Чимином. Тэ улыбнулся и сказал, что не против, и посчитал правильным оставить прощальный поцелуй, первый в их новой жизни, на завтра. Чонгук вернулся домой только к полуночи, заметил сидящего около камина Юнги и на парах счастья прискакал в ноги к дяде, занимая место поудобнее. — То меня нет дома, то тебя. Лавка вроде до 20.00 работает, — выдвинул возмущения вперед, замечая счастливую улыбку на лице племянника. Но тот отодвинул все прочее от них подальше, уложил голову на колени старшего и, глядя на пылающий огонь в камине, выдохнул беззаботное: — Я, кажется, влюбился, Юнги. И в этот самый момент Юнги готов расплакаться.

The End