Из-за тебя

Чонгук как можно скорее вбежал в комнату на первом этаже и впервые за все свое пребывание в этом доме благодарил Юнги, что тот выбрал спальню именно на нижнем этаже, а не на верхнем, как просил того Чон. Но когда он забежал в спальню, белокурого родственника там не оказалось, а минутой позже из личной ванной Мина вновь раздались режущие крики вперемешку с шумом воды из душа. Было страшно ступать раз за разом, приближаясь все ближе и ближе. Казалось, что если открыть дверь, то глаза увидят нечто страшное и неисправимое, — то, что заставит Чонгука захлебнуться собственными слезами. Оно так и случилось, только слезами захлебывался далеко не Чон, а его любимый дядюшка — Юнги. Мин сидел в пижамных штанах на голой плитке подле душевой кабины, направлял на голову ледяной душ и кричал. Картина казалась поистине жуткой, но не настолько, чтобы от страха бежать отсюда, оставляя позади себя совсем расклеенного Мина. Чонгук бы никогда не позволил себе нечто подобное, да и в сердце от криков колит так, что младший не может терпеть более, падает на колени возле Юнги, перенимая холодные как лед струи душа на себя. Было мокро, холодно и жутко, но Чон без слов и вопросов заключил старшего в свои теплые объятия, прижал к своей грудной клетке и что-то нервно шептал раз за разом, повторяя «все хорошо» на миллион раз. А у Мина сил не хватало на то, чтобы оттолкнуть, сказать, чтобы проваливал, и даже на элементарную улыбку. Он уже понял, что спалился, сломал весь свой спектакль и открыл глазам Гука реальность, в которой Мин с каждым днем утопал все больше и больше. Скрывать, как оказывается, больше и нечего, молчать более нет смысла. Чонгук поднял пропитанного влагой Юнги на ноги и, не разжимая своих теплых и нежных объятий, выволок того из ванны, перед этим выключив воду. Юнги, устояв же на своих двух, сбросил всю свою мокрую одежду подле двери и, оставшись в одних лишь боксерах, на ватных ногах добрался до тумбочки рядом с кроватью. Ждать, пока Чон уйдет и оставит Мина одного, смысла нет. Боль хоть и стихла в голове, но лишь на пару мгновений. Если не принять прописанные обезболивающие, то Юн не просто скрючится в собственной постели, но и до слез напугает своего племянника, чего допустить никак нельзя. Уж лучше пускай он узнает, пускай узнает обо всем. Теперь блондин готов раскрыться. Два белых кругляшка вмиг скрылись во рту старшего и спустя минуту Юнги смог выдохнуть. С облегчением и пониманием того, что сегодняшние муки остались позади благодаря лекарству, думать о том, что бы было не будь под рукой спасительных таблеток не хотелось. Чонгук все это время простоял промокший у двери ванной. До этих минут он и представить не мог, что сущий ад творится в этом доме, глумится именно над его дядей. Над человеком, который всю свою жизнь был по уши в делах, с головой в работе, но с такой доброй и родной улыбкой, холодными руками и горячими объятиями. Верить в то, что родной сердцу человек страдал и по сей час страдает не хотелось. Скорей всего, внутренний эгоизм так и норовил закрыть глаза Чонгуку и сказать, что младший не виноват, что здесь нет его вины и Мин сам довел себя до белого каления. Но также, Чон прекрасно понимал, что доля, а может быть и вся половины его вины здесь есть. На данный момент Чонгук ничего не знает в деталях, даже в собственных догадках не уверен на все сто процентов, но факт того, что Юнги в нем нуждался остается фактом. Чонгук же в то время был слишком занят другим человеком. Именно тем, от кого и были проблемы всю жизнь. Чонгук осторожно, зная, что может спугнуть, ступал с ноги на ногу, шаг за шагом добрался до кровати, где сидел Мин, и вместо того, чтобы занять место подле него, Чон упал… прямо на колени. — Юнги, — разбавляя тишину своим продрогшим от страха голосом, брюнет склонил на колени старшего свою голову и, прислонившись к одному из оголенных бедер Мина щекой, прикрыл глаза, вдыхая влажный запах душа. — Почему ты никогда не рассказываешь мне ни о чем? Боль в голове хоть и спала, весь тот раздирающий виски ад прошел, но то самое горькое послевкусие осталось при блондине, заставляя раз от раза крепко зажмуривать глаза и приводить свое тело в сознание. Делать хотелось больше, чем говорить. Хотелось обнять, поцеловать и через язык тела доказать, что все отлично. Возможно, не так, как было раньше, немного похуже, но Мин не умирает и еще вроде жив. Но, сделав бы такую поспешную глупость с Чонгуком, Юнги бы вмиг смог потерять его, и возможность на искупление не была бы настолько великой как того хотелось. Остается только сдерживать себя в руках, запихать свое «я хочу» куда подальше и вместо таких желанных объятий и интимностей, остается только запустить руку в темную копну волос, прочувствовать на ладони жесткие волосинки и по телу пустить табун мурашек. Юнги хоть и взрослый уже давно, но от таких незначительных прикосновений готов возбудиться и взять мальца силой. И у него бы это отлично получилось, ведь сила в руках есть, повод к младшему — тоже. Но Мин не опускается до подобного и говорит: — Не прибедняйся, малой! То, что я тебе не рассказал о… болезни, еще не говорит, что всю твою жизнь со мной я скрывал от тебя весь этот чертов мир. — Болезнь? Все страшные догадки подтвердились, отчего Чонгук от злости сжал белоснежную простынь в сильные кулаки. Поверить только: все творится и правда около Чона, все плохое и жуткое — все то, без чего в жизни было бы одно счастье. Но где это прописано, что жизнь есть одно ликование и неимоверное счастье? Жизнь есть то, что есть, со всеми шипами, болями и неизлечимыми ранами. — Я неделю назад навестил доктора Ли из-за постоянных головных болей, — начал свой рассказ Юнги и успокаивающе поглаживал младшего по голове, лишь бы все услышанное не сразило его наповал. — Заставили пройти обследование. Выявили рак головного мозга. Ты не переживай, малой, стадия вторая, что означает с операцией успехи на выздоровления… есть. Доктор Ли сказал, что опухоль развивается медленно, но тянуть не советовал. — Тогда почему ты тянешь, Юнги?! — не своим голосом закричал Чонгук, устремляя глаза, что уже были на мокром месте, в глаза напротив. И не найдя в них хотя бы доли разумности, брюнет усмехнулся, не хотя верить своим догадкам вновь. — Ты… ты не собираешься делать операцию? Юнги же усмехнулся в ответ. Он обязательно ответит на его вопрос полно и ясно, так, чтобы больше вопросов не возникало, но говорить с сидячим на коленях Чонгуком не было никакого желания, да и чувствовал себя Мин слегка неловко. Усадив младшего напротив себя, мокрого и разбитого, Юн нежно и с долей ласки провел ладонью по скуле младшего, заглянул в его глаза и невольно смахнул внезапно выступившую из глаз слезу. — Хватит думать о том, что я совсем жизнь не ценю. Дело как раз-таки наоборот. С недавних времен она мне стала настолько дорога, что я просто боюсь сдохнуть там, на операционном столе, понимаешь? Вновь думать о худшем не хотелось. О том, что чувствует Чонгук на данный момент и насколько тот перепугался — вовсе. Юнги и так устал за последнюю неделю, как морально, так и физически. Опухоль хоть и росла медленно и незначительно, но росла, и это не было из ощущений прекрасных. Кому как не Юнги об этом знать, когда каждое утро одно и тоже: адское покалывание в висках и при каждом наклоне вниз — мощная пульсация, которая утихала лишь после приема обезболивающего. И то, те белые кругляшки, прописанные доктором, не всегда спасали Мина. Бывало время, когда даже после их приема оставалось гнусное головокружение и рвота. — Ты никогда ничего не говоришь мне, — вторил все о своем младший, уже не смотря в глаза блондину и не пытаясь завязать с ним спасительную беседу. Удостоверившись, что с Юнги все хорошо, хотя бы не смертельно, его вмиг отпустило. Думать о том, что в будущем будет как-то иначе, плачевно, не хотелось, потому Чонгук хотел побыстрее отвязаться и вновь надеть маску а-ля «тебе похуй на себя, но не мне». Но обида настолько сильная, что простую доброту и знаки внимания в сторону Мина оказывать не хотелось. Чонгук верил этому человеку, полюбил как единственного родного и близкого, а тот, так бессовестно и с улыбкой многое скрывал. Именно то, чем Чон дорожил в прошлой жизни, то, без чего жизнь казалась невозможной. Но самое обидное и уничтожающее — тот факт, что Юн просил порвать свою «вселенную» и никогда не сметь с ней вновь заговорить, сойтись и быть счастливым. — Ты — эгоист! — выпалил без капли сомнения Чонгук, параллельно одаривая старшего своим пронзительным, полным обиды взглядом. — Ты… ты все время что-то скрываешь от меня. А если и признаешься в чем-то, то только тогда, когда тебя спалят, Юнги. Кто я для тебя вообще такой, раз ты меня ни с чем и ни с кем не ставишь? Просто глупый и наивный племянник, или кто? — Эй. — Юнги пытался усмирить пыл младшего, но Чон, размахивая руками, продолжил. — Твоя болезнь, Тэхен… давай, что еще ты скрываешь от меня? Ну, говори! Чонгук и правда дурак, раз посчитал столь высокий децибел голоса приемлемым в данной ситуации. Не учел здоровье старшего и вот теперь наблюдает за тем, как тот в муках зажмурил глаза и от безысходности закрыл ладонью неугомонный рот младшего. — Тише, — шепотом попросил блондин, успокаивая себя и вновь одолевшую боль. — Что значит Тэхен? — Тебе сильно больно? — Как провинившийся щенок, Чонгук подался вперед, но вовремя вспомнил, что вроде как обижен и стоит разобраться во всем сейчас, потому придержался приличной дистанции. — Я вспомнил его. Тэхена и все то дерьмо, под названием «детство». — И молчал? — искренне удивился Юнги, что скорее всего походило на шок первой степени, но было проигнорировано Чоном. Тот лишь в знак подтверждения своим словам пожал плечами и вновь опустил глаза, не зная, стоит ли продолжать вести беседу на эту тему. Но Чонгук все-таки решил, что стоит. — Ты предал меня, — признался в своих домыслах брюнет, не смея поднять провинившегося взгляда на Мина. — Я верил тебе, а ты. Просто скажи, кто я, блять, для тебя? Давай, твой ответ повлияет на мое решение. Мой брат ждет меня. А Юнги эгоист всем своим духом и не стесняется подобной откровенности от себя. Теперь уже нет смысла, когда все надежды грозятся исчезнуть по щелчку пальцев. И вновь виноват Тэхен. Этот несносный мальчишка. — Хорошо, — решился Мин. И уже было хотел сделать первый шаг к своему оторванному от сердца признанию, как рука дрогнула, уста задрожали и дух свело. — Иди к брату. Больно. От самого себя больно и тошно, ведь это не то, что хотелось сказать, совсем иное, и было оно на ровне с окончательной пулей, которая убьет. Убьет все надежды и мечты. Юнги слабак и он это признает, мужчина сдался сегодня. Сейчас. — Это не ответ, — с усмешкой на устах закатил глаза младший, скрещивая руки на груди. — Кто я для тебя? — вторил младший и добился. Добился всего, чего хотел и даже того, о чем подозревать не мог. Юнги хоть и не силен духом, трус, и вообще от жизни устал брать много, но шаг вперед сделал, решил, что от него станет легче и спокойнее. У Чонгука губы сухие, но мягкие. Стоило по ним пару раз мазнуть языком, как поцелуй становился сладким и затягивающим. Мин не хотел продолжать и уж тем более углублять его, но спустя пару секунд, почувствовав полную взаимность, послал все к черту и повалил младшего на лопатки, вторгаясь языком в новое, совсем не изученное место. — Юн-нги? — сквозь поцелуй простонал Чонгук, мысленно моля прекратить этот грязный цирк. Но Мин долгое время ждал этого страстного поцелуя и, почувствовав, что у него есть шанс продолжить, воспользовался им. Один раз живем и уже все равно, что под ним, Мином, лежит родной человек. И родной не по жизни, а по крови. — Прости, — Мин все же оторвался от пленительных губ младшего. Это было плохой затеей, но именно она освободила старшего от гнусных объяснений кто есть кто и насколько значим. Поцелуй решил все и сразу, но лишь для Мина. Чонгук же лежал под дядей и откровенно ахуевал от произошедшего. Кто бы мог подумать, что дядюшка Юнги вот так, сильно, полюбил своего приезжего племянника. Так сильно, что опустил все свои принципы, засунул все созданные законы в одно место и подарил себя Чону. Человеку, у которого уже создана своя личная вселенная. Потому-то Гуку и тяжко принимать нового дядю в себе. Еще пару минут назад Юн был любимым дядюшкой, а теперь как оказывается стал любовником. Но Чон не уверен, что их связь у них взаимна. То, как старший смотрит на него — ни с чем не сравнимая картина. Чонгук же ответить столь же возлюбленным взглядом не мог, не может и вряд ли сможет сделать это когда-то. Уж слишком он привязался к нему как к родному, как к человеку, который однажды спас и на протяжении всей жизни был рядом, поддерживал и одаривал заботой. — Мне… мне нужно идти, — заикаясь, набрался мужества Чонгук, чтобы вот так трусливо сбежать. Именно в то время, когда в заботе и ласке нуждается теперь Мин. Ему это жизненно необходимо, но сложно. Чонгук не может находиться с человеком, у которого встал на собственного племянника. Боясь то ли сойти с ума, то ли найти у себя в штанах не менее эрогированный бугорок. — Только не избегай меня, Чонгук, прошу, — напоследок выдавил из себя жалостливую просьбу Юнги. И, освободив парня из своего плена, на ватных ногах вновь поплелся в ванную. — Как давно? — осмелился спросить в ответ Чонгук, пока блондин не скрылся за дверью ванной. — Я уже и не помню, — честно признался Юнги. — Ты тогда еще по Тэхену своему тосковал, жаловался на своего лаконичного отца и на то, что мать при тебе не готовила тех вкусных пирожных. Мин скрылся за дверью, в то время как Чон понял, что Юнги как бы влюбился в него с самого начала. С самого гребанного начала их совместной жизни в Нью-Йорке.

***

Тэхен просидел в своей одинокой палате вплоть до полудня. Парень не вешал на Чона ярлыки, не пытался его осуждать и у него даже в планах не было уезжать из больницы самому, потому что брюнет вроде как обещал и будет волноваться, если по приезду не застанет на месте русоволосого. Ким просто оделся, вежливо отказался от завтрака и уселся на уже не его койку. Ждать пришлось дольше чем предполагалось, и вот время уже близилось к вечеру. Желудок Тэхена начал издавать звуки раненного котенка по-началу, и чем больше Ким ждал, тем сильнее становился плачь где-то внутри. Но Тэхен все ждал. Когда на настенных часах большая стрелка остановилась у шестерки, все надежды рухнули разом, оставляя после себя неприятную горечь. Поверить только: Чонгук вновь сбежал, оставил старшего одного и даже сообщения не прислал, что занят, забрать не сможет и что лучше встретиться завтра или послезавтра, возможно, никогда. Но молчать… это так глупо. Сил продолжать сидеть и морить себя голодом больше не оказалось. Набрав номер своего поистине лучшего друга, Чимина, Тэхен спустился к парковке и ждать принялся теперь своего черноволосого спасителя, который клялся быть на месте через двадцать минут. Двадцать минут казались ничем по сравнению с тем временем, которое Тэхен прождал Чонгука. Думать о том, что у младшего что-то случилось не хотелось. Но разум советовал Гуку эгоистично, что лучше бы оно так и было, потому что оставить все на самотек Ким вряд ли сможет, простить — возможно. В машине Чимин ни о чем не расспрашивал, лишь усадил своего друга на пассажирское сиденье, пристегнул ремнем безопасности и кинул дежурную фразу «я буду осторожен», чтобы у Кима не возникла фобия автомобилей. Но Тэхен не настолько параноик, чтобы замыкаться от мира сего и после той страшной аварии бояться сесть за руль или просто ехать в виде пассажира. Все это слишком сложно и натужно, уж лучше закрыть глаза на случившееся и забыть. Так будет намного легче. — Твой лоб. — Уже дома, за столом, Чимин все же не смог сдержать ужаса, в который повергло его нахождение на лице младшего нескольких крошечных швов, которые уже наверняка не выглядели так ужасающе, как после операции, но все же до сих пор являлись видимыми и пугали. — Что ты сделал плохого, что небеса решили украсить твое милое личико этими дурацкими шрамами. Я на них смотреть не могу! Тэхен лишь хмыкнул и мысленно поблагодарил Чимина за то, что опустил все эти формальности и заботу, и надел на лицо маску вновь ворчливого друга, который своим ворчанием так кстати подымает младшему настрой. — У меня все равно челка, — спокойно ответил Тэхен и с аппетитом запихнул в рот новую ложечку с рисом. — Тогда тебе стоит отрастить бороду, чтобы и шрам на щеке стал невидимым, — съязвил Чимин в ответ, расплываясь в доброй и нежной улыбке. — Я рад, что ты позвонил. — Ты ведь понимаешь, что я как бы не должен был, потому что… — Чонгук — мразь, — спокойно не дал договорить Тэхену старший и, прожевав пищу во рту, отпил красного вина из бокала. — Не говори так! — шепотом попросил Тэхен, откладывая недоеденную порцию риса и хмурясь так, словно почувствовал невыносимую физическую боль где-то в груди. Но боль была скорей всего душевной, оттого и было больно внутри. — Он все же мой брат. — Если только этот факт заставляет тебя быть рядом с ним, то поверь, в мире столько много братьев, которые даже в лицо не ебут, как выглядит их кровинка. Вы с Чонгуком, можно сказать, перегнули. Ты разве не видишь, что все беды творятся с тобой из-за него? — Чимин, прекрати! — повысил голос младший, не желая выслушивать подобные замечания в сторону Чонгука в то время, когда и сам запутался в себе родном. Думать о нем, о брате, и так катастрофически сложно, но с давкой Пака все стало выглядеть более чем просто невыносимо. Благо в это время в дверь постучали и этот неприятный разговор отложился на неизвестность. Чимин вернулся к столу через пару минут с новым гостем, а точнее с Хосоком, у которого в руках покоился мини-тортик. Улыбки Чона было не передать словами и не поймешь, чему он больше радуется: тому, что Чимин засиял как медовое солнышко при виде торта, либо тому, что Тэхен наконец-таки выздоровел и теперь не нуждается в медицинской поддержке. — Я решил купить торт в честь твоего выздоровления. — Все же второе. — А где Чонгук? Тэхен уже было улыбнулся и с озорным огоньком в глазах тянул руки к купленной сладости, но настроение тут же пропало, как только в столовой раздалось имя «Чонгук». — Да что все заладили: Чонгук-Чонгук? Как видишь, его здесь нет, — психанул русоволосый, скрещивая руки на груди и не обращая свой опечаленный взгляд на парней. Хосок было хотел присесть за стол и присоединиться к скромному торжеству, но почему-то недоуменно остался на месте и в спешке вытащил мобильный. — Я еще утром отвез их с Мином в больницу, — пояснил Хосок, уже вызванивая кого-то по телефону. — Чонгук попросил оставить машину на него, потому что в планах было забрать тебя.