Милосердие

«Прости, брат». «Ты выбрал неверный путь. Ты не человек, Данте, и никогда не будешь». Данте помнил эти мгновения отчетливо. Слишком отчетливо, чтобы о них говорить с кем-то кроме себя. Он не мог ошибаться, он знал это. Да, Данте заносчив, равнодушен ко всему, кроме себя, обладает букетом отрицательных черт и вредных привычек, но он был прав, чертовски прав! Его выжигала изнутри обида. На себя. На Вергилия. На Кэт. На всех разом, включая тех, кого он собирался защищать. Он не мог проиграть. Но не смог выиграть. Истина в вине — так же говорят? Мысли его подолгу зацикливались на этой знаменитой фразе. И он упорно искал ее, заменяя, разве что, вино его дальним родственником — виски. Но это могло быть что угодно: текила, водка, портвейн, просто пиво — что угодно, что способно было подарить пустую голову и размазывало мир по плоскостям. Особых успехов это не приносило, и Данте искал истину в вине, вешая ее на всех. Все это время он скрывался, бежал от собственного брата, ставшего тираном. И ему было противно от собственной слабости. От слабости, которую придумал он. Вергилий, стоит отдать тому должное, не пытался отыскать Данте. Вернее, делал это не очень активно, без той огласки и рвения, с которым это пытался делать Мундус. Но Вергилий жестко пресекал любые попытки нарушения строя. Любой источник силы, который по какой-то причине не покорялся ему, считал опасным элементом, угрожающим безопасности системы и населения. И люди в это верили. Поначалу неохотно, сейчас же они проглатывали это как должное — они думали, это забота. Они боялись. Уже не отдавали себе отчет, чего. Не понимали, что от них нужно. Не думали ни о чем, кроме наказания. Страх стал их любовником и плетью. Данте было противно. Он смог скрыться, уйти как можно дальше. Но знал, четко знал, что это всего лишь временное явление, которое будет длиться не дольше, чем разработка нового плана его старшего брата. Данте знал, что Вергилий не успокоится, пока полностью не «возьмет мир под свое крыло». По его мнению, люди словно дети нуждаются в наставнике. — В защитнике, мудак, — едва ворочая языком, зашипел он, сжимая в руке стакан. — Сущий яд. Ты, ублюдок… Данте звучно стукнул кулаком по столу. При таком к себе отношении, а это было не единственное его ранение, столешница давно должна была расколоться, но почему-то терпела. «Я люблю тебя, брат». Самое страшное, как он смутно отдавал себе отчет, заключалось даже не в ужасах прихода Вергилия к власти, а в собственном унынии. Кэт, когда он видел ее в последний раз, отказалась верить, что это он. Данте и сам не верил в это. Поначалу уговаривала вернуться к брату, отрезвить его. Потом — работать в тандеме с ним. Младший сын Спарды смотрел на медиума с отвращением. При всех нежных к ней чувствах, он никогда не стал бы перечеркивать себя. Кэт исчезла. Постепенно исчезали и девицы, которые не обременяли себя тягостью разговоров по душам и знакомств, предпочитая чисто плотские отношения. Самым натуральным образом вымирали и сходили с ума. Или сходили с ума и вымирали. Возможно из-за этого и вымирали. Или по этой причине сходили с ума. Данте это вообще никак не волновало. Ему был важен лишь факт, что бабы, как последняя отрада, исчезали. Запуганные мыши ему не годились. Истина оставалась только в вине.