Run, fox.

POV Мэрилин. Солнце так быстро скрылось за горизонтом, что мрак накрыл серый Питер слишком торопливо. Я, привыкшая к солнцу, помрачнела вместе с погодой и сидела на тёплом подоконнике с абсолютным отсутствием эмоций. Я чувствовала, что Вике тут хорошо. Когда мы зашли в квартиру вместе впервые, я почувствовала, как резко изменился её внутренний настрой. Как ей стало легко. Меня, конечно, это радовало, однако, прижиться, кажется, так и не вышло. Виктория не ограничивала меня ни в чем: своя комната (хотя зачем, я всё равно не могу заснуть без её тепла), моя любимая трава, прогулки, что угодно. Но большей узницей ситуации я себя ещё не чувствовала никогда. Однако, кое-что в моем мировоззрении всё-таки изменилось. Я перевела взгляд на часы и улыбнулась. Сейчас придёт Виктория, и я наконец-то съем обещанные мне с самого утра блины с клубничным вареньем. Тёплый плед так уютно согревал ноги, что пришлось переваривать ситуацию заново: вот и небо не такое уж серое, и стены не давят, и улыбка сама собой проявляется на лице. Мне стало так приятно на душе, что, кажется, появилось настроение порадовать Викторию. Пришлось сесть за стол, вспомнить хоть одну русскую букву, как писать, вспомнить, насколько сложный это язык и чуть ли не расплакаться от бессилия. Такие жесткие перемены настроения выводили меня из себя. Не очень приятно чувствовать себя истеричкой, не способной держаться в одной и той же эмоциональной фазе дольше десяти минут. Кое-как разобравшись с этими несчастными гласными и согласными, я наконец-то приступила к работе. Так, вот здесь имена, если будет девочка, а вот здесь — если мальчик. Улыбнулась и подчеркнула зеленой ручкой любимое имя «Теодор» и красной — «Николь». Конечно, это не Кузнецова была удостоена чести влюбить меня в это имя. Жена любимого актера — Йена Сомерхолдера вселяла в меня гораздо большую приязнь. Тщательно расписав все чудные имена, имевшиеся в моем запасе, я со спокойной душой отодвинула листочек и вернулась к своему подоконнику. Прошло ещё минут пятнадцать, и моё сердце неприятно закололо. И где эту Райдос носит? А если я волнуюсь?! Захотелось плакать, забиться под одеяло и не вылезать, объявив бойкот ведьме, но она, как назло, не дав мне обидеться, появилась в дверях с двумя тяжеленными пакетами.  — Сдраствуй, — я поджала губы и недовольно посмотрела на неё, рефлекторно уложив руки на живот и как бы намекая на то, что она — очень безответственная мать.  — Прости меня, Лисенок, я заезжала за некоторыми вещами для нашей с тобой спальни, а то там как-то неуютно. — Мда, Райдос, а кто тебя врать учил? Хотелось накричать на неё, развернуться и усадить пятую точку на подоконник, но я не успела проделать все эти манипуляции до того, как Вика нежно обняла меня. И ведь знает же, что всё прощу. — Как наш малыш? — Почему именно малыш? Меня тут нет? Я, видимо, не могу удостоиться вопроса: «Как ты?». Это жутко бесило и выводило из себя, но я должна вытерпеть это ради моей Победы. Она имеет право на хоть какое-то счастье, а то ей итак я досталась, такому невезению только посочувствовать можно. — Ты не права, я считаю тебя счастьем в последней инстанции. — Вика нахмурилась, а я и забыла, что нужно периодически закрываться. Её холодные руки приподняли мою кофту, а я поёжилась. Тёплые, прям на контрасте, губы коснулись животика. Пришлось улыбнуться, как ни крути, это очень приятно и мило.  — Я как бомжа из-за этого пуза, одеться нормально не мочь, — мне было обидно, что весь мой ведьмовской гардероб остался лежать до лучших времён, которые, я, надеюсь, наступят ровно в срок — через четыре месяца. Внезапно я ощутила сильный толчок и побелела, смотря на такую же шокированную Райдос. — Что это быть?  — Что быть — что быть, — опять она дразнится, — Это наш с тобой заяц пнулся. Потому что ему холодно, потому что ты без носков ходишь, — Вика так нежно погладила живот, что мне показалось, я готова растечься лужицей от удовольствия прям тут.  — А это не опасно? — Неуверенно спросила я, осторожно обнимая животик и улыбаясь. Надо же, живой… Пинается. Провела пальцами по низу живота, поднимаясь наверх и пытаясь ощутить хоть что-то. Второй пинок не заставил себя ждать. Это, кстати, больно. — Не надо пинать мама так сильно, а то мама быть синяя. — Я погрозила пальчиком, перевела взгляд на Викторию и не поняла, почему она выглядит так, будто ей нерв неудачно защемило. Только через секунд пятнадцать до меня дошло, что я назвала саму себя мамой. Пришлось покраснеть и спрятать взгляд. Любить этого ребёнка совершенно не хотелось, но и не любить не получалось. Когда мы ходили с Викой за детскими вещами нейтрального цвета, чтобы быть хоть немного подготовленными к рождению ребёнка, я невольно представляла, как маленькие пухлые пальчики держат мой палец, как открывает глаза мой кроха. Моя Победа чувствовала это и, даю сто процентов, злорадствовала. Потом я узнала, что она докладывает моей маме, и недовольно констатировала, что две самых больших интригантки в моей жизни отлично спелись.  — Вика, я сделать то, что ты просила. Вот. — Как первоклассник, получивший пятерку и трясущий дневником перед лицом гордых родителей, я водила листиком перед глазами Райдос, гордясь тем, что мне удалось написать всё русскими буквами. — Я обвести то, что мне нравится больше всего. А тебе как? — Пришлось опереться на её плечо и следить за реакцией.  — Николь? Ты что, смеёшься?  — Очень мило, Виктория. Может, перестанешь думать, что твоя любимая подруженька — единственная Николь на земле? — Господи, как же меня это бесит. Что за необъяснимая любовь к Кузнецовой.  — А ты что, ревнуешь? — Нет, блядь, радуюсь вашей крепкой дружбе.  — Нет. С чего бы мне ревновать? Не с чего. — Я демонстративно развернулась на сто восемьдесят градусов и пошла к нам в спальню. Все. Я обиделась. Ничего знать не хочу. Прошло полчаса, а мириться мы, кажется, и не собирались. Ну, вот пусть и сидит там на своей кухне, звонит своей Николь и весело проводит время. Мне и тут хорошо. Послышался скрип двери, пришлось развернуться и созерцать очаровательную домашнюю Райдос с виноватым взглядом и тарелкой с блинами в руках. Моя Победа… Боже, как же стыдно! Почему веду себя абсолютно невменяемо я, а извиняется она? Я подорвалась с кровати и, насколько это возможно быстро, обняла её.  — Прости меня, я тебя быть больной истеричка, — театрально всхлипнула, хотя сама думала лишь об идеальных блинах моей женщины.  — Ничего, Мэри. Мозги у тебя, конечно, из пенопласта, но я переживу. Садись давай, кушать будем.  — Что, прямо в спальня? — Меня всегда поражало воспитание Виктории: себе она не позволяла есть на кровати, что-то прописывать лёжа, не мыть посуду или держать дом в грязи (для неё грязно — это когда для нормальных людей, кроме Елены Летучей, — чисто). А тут — есть на кровати, да ещё и блины с вареньем. Ну, люди меняются, тут не поспоришь. Мы уютно расположились на любимой кроватке, врубили телевизор и стали уплетать блины. Райдос была богом кухни, поэтому я не стеснялась в еде, уничтожая всё, что приготовит моя ведьма. Она говорила, что ей это льстит, да и радовалась, что я больше не похожа на скелета, но теперь после родов мне определённо придётся посидеть на диете. И точно не одной.  — Поцелуй меня. — Я обернулась на любимую ведьму и улыбнулась, не ожидая такого поворота событий. В наших отношениях Виктория была ведущим звеном и всегда сама инициировала секс, поцелуи, отдых, да всё, в принципе. Мне не составило труда поцеловать любимую в губы, чтобы прочувствовать её заново: мою нежную, мою строгую, мою самую лучшую. Мою Победу. — Я люблю тебя, Мэри. — Женщина прижала меня к себе и, к сожалению, не дала прочесть мысли, но мне почему-то стало так тепло и спокойно, что я решила не выяснять природу такого нежного порыва у обычно весьма спокойной Вики. Ночь густым сиропом опустилась на город. Окно совсем не давало света, и наши лампы весьма удачно служили нам, освещая спальню. Вика уже больше тридцати минут читала какую-то книгу, разбираясь с сюжетом и увлечённо вглядываясь в каждое предложение. Я минуты три просматривала каналы, потом остановилась на ТНТ и довольно погрузилась в мир юмора. Было немного неловко, но забавно спрашивать у Виктории значение того или иного слова, однако, «вантуз» вывел меня из себя. Мой мозг совершенно не желал понимать, что это такое, и даже ломанный английский моей Победы не спасал ситуацию. Мы бились с чудным словом минут двадцать, а потом моя учительница опустила руки и, вручив мне словарь, вернулась к прочтению своей книги. Конечно, словарь мне помог, но хотелось как-то отомстить этому книжному червю, опять впихнувшему мне уроки. Я вытянула длинные ноги и одним рывком столкнула ничего не подозревающую Вику с постели.  — Мэри! — Женщина возмущённо выглянула снизу и уже была готова меня съесть, но пришлось оторваться на дверной звонок. Подняв попы (кто с мягкой постели, а кто с твёрдого пола), мы почапали в коридор. Виктория зевнула, потянулась и открыла дверь. Книжка, которую она держала в руках, упала на пол, прям как она минуту назад. У меня встал ком в горле, а руки противно затряслись от отвращения. В горле пересохло, и каждая буква давалась с трудом. У Победы, кажется, язык и вовсе онемел. Я выдохнула и подняла взгляд на стоящего в дверях.  — Саша?