When Personality Is Scar Tissue

Просыпается Уилл в холодной воде и с ясностью в уме, что означает, что он вышел из фазы легкого сна, отключившись не дольше, чем на полчаса. С трудом подняв из ванны потяжелевшее, отмокшее, разваренное и распаренное тело, он умывается на ночь. Открывает дверку шкафа-зеркала над раковиной: за ней ютится гигиенический скарб, расставленны флаконы, разложены тюбики и конвалюты. Раздумывая, прежде чем достать зубную щетку (купить Мэттью) из стаканчика, Уилл не чувствует голода; значит, еда потерпит до завтра, решает он. А выдавливая на щетку пасту, делает интуитивный прыжок. И смотрит на тени в углубившейся межбровной морщине своего отражения. Спустившись вниз, Уилл обнаруживает, что остался один в доме. Хорошо. Это даст ему время подумать. За окнами уже стемнело, но в гостиной его ждут предусмотрительно зажженные светильники, а под лампой на рабочем столе дымится чашка на пробковой подставке, которой Уилл никогда не пользуется. Жидкость слабо пахнет ромашкой; она все ещё остывает нетронутой, когда Браун с собаками возвращаются с заднего двора. Уилл измеряет волоски оленьей шерсти для крыльев приманки и не оборачивается на шаги. Псы стекаются с кухни в гостиную; раздевшись и настроив обогреватель с раскрепощенностью хозяина, Мэттью переносит одно из кресел так, чтобы сесть рядом с Уиллом. Некоторое время он просто смотрит на то, как тот завязывает узел, ничего не говоря. Затем, в паузе между движениями Уилла через стол протягивает руку за чашкой и произносит: — Ясно. С вашей историей подкармливания я бы тоже подозревал всё. Мэттью делает глоток и причмокивает. Безмятежный и раскованный, само понимание. Уилл не затрудняет себя ответом. Только обрезав нить и пригладив шерсть и перышки к получившемуся мотылю, он оборачивается и спрашивает, стараясь глядеть Брауну в глаза: — Знаешь, о чем я подумал пока тебя не было, Мэттью? — Мэттью ловит каждое его слово с непристойным интересом, поэтому Уилл позволяет себе мягкую улыбку, в любых других обстоятельствах сошедшую бы за дружескую: — Ты чертов шизофреник. Стоит отдать Брауну должное — его выражение лица почти не меняется (если бы не охватывающая мимику напряженность; некоторые вещи невозможно контролировать, Мэттью). — Да. И что дальше? Уилл облизывает губы, дает Мэттью потомиться, подбирает наиболее доходчивый тон, стараясь сдерживать свое расстройство (разочарование): — Если ты не решил, что твоя ремиссия слишком затянулась, тебе нужны таблетки. Нейролептики, ноотропы. Стабилизаторы настроения. Я что-то упускаю? Сколько она длится, кстати? Недели? Месяцы? — он не может и не хочет подавить сухую веселость в своем голосе. Ситуация в самом деле забавляет его, как вынужденного ценителя черного юмора. — Какой ты тип? Слуховой или зрительный? Сенестетический? Три в одном? Во взгляде Мэттью появляется накал — Уилл знает, что Браун не из тех, кто легко переносит моменты уязвимости. Мэттью молчит, собирается с мыслями. За окном, как в успокаивающемся снежном шаре, медленно и густо валятся пушистые хлопья. (Он не попытается переубедить Уилла. Нет, он умнее этого) Браун внутренне перестраивается, готовясь дать нелицеприятный ответ. Вся его поза меняется подстать смещению его внутренних акцентов. Первые секунды Уилл не может воспринимать на слух, осознавая, что Мэттью смотрел так же, когда всаживал пулю в Эндрю Сайкса — с той же немой неуступчивостью: — Самый последний эпизод случился в больнице два месяца назад. Из-за того, что моя депрессия сопротивлялась лечению, мне предоставили то, что в таких случаях милостиво обозначают как «последнее прибежище». — Последние слова Браун выговаривает с вязким отвращением. У Уилла холодеет в желудке и он заканчивает за Мэттью: — Электроконвульсивная терапия. Уилл видит себя во врачебном кабинете, стоящим среди обступившего каталку медперсонала. Закрепленное жгутами тело, становящееся все более безвольным с каждой отстреливающей секундой. Электроды, приложенные ко лбу, как обещающие утихомирить боль пальцы. Кляп сменяет кислородную маску на покинутом лице. — Сначала это походило на умирание, — спокойно (слишком спокойно) делится Мэттью, — а затем они подали ток и не было уже ничего. Ритм сигналов пульсиксиометра стремительно нарастает, сквозь него пробивается глухой стук: тело Брауна — выражающая муку гримаса ненастоящая, он не чувствует, его здесь вообще нет — мелко трясется, графики показаний выползают из конвульсатора... Все должно было занять не больше полминуты. Наконец Мэттью замирает; кляп, сберегший его язык и зубы вынимают, к беззащитно приоткрытым губам заново прижимают кислородную маску. — ...И когда я пришел в себя, все еще не было ничего, — рассказывает Браун: — ни вины, ни цели, ни боли. Я знаю, что процедуру повторяли, но я не помнил этого. Я не мог вспомнить и почему я оказался в клинике. Откуда взялся шрам на моем плече. Я не помнил совершенно ничего и никого с начала весны прошлого года. Уилл едва может поверить, насколько сильно он завидует Мэттью Брауну, слыша обо всем этом сейчас. Его человечность окончательно выдохлась, раз он хочет так же избавиться от прошлого через потерю памяти. Тем временем, Мэттью сбивается и, глядя затравленно, дальше звучит так, будто старается оправдаться перед Уиллом: — Я... я не помнил вас, но каждый день чувствовал себя так, будто с неба забрали мою путеводную звезду и оставили меня... под монолитной тяжестью ночи. За всю мою жизнь я никогда не был так одинок и потерян, как когда они заставили меня забыть вас, мистер Грэм. И поэтому когда я сумел вспомнить все случившееся и понял, что эти уебки сделали со мной, и что ЭКТ может повториться, я сбежал. Реабилитация в вашем обществе — это все, что мне нужно, — заканчивает Мэттью с непоколебимой твердостью. Уиллу требуется некоторое время, чтобы подавить тремор от неправильности задерживающегося в его воображении образа, от убежденности в чужом голосе. Проговаривая вслух, Уилл невыносимо хочет, чтобы Мэттью Брауну было плевать на него, чтобы ему самому было плевать на Мэттью Брауна (ни вины, ни цели, ни боли): — Значит, ты шизофреник на грани срыва, — кусая губы. — А я... твоя сверхценная идея. — Вы дороги мне, мистер Грэм, — Мэттью выглядит огорченным, замыкающимся. Уилл задел в нем что-то: он сам позволил Уиллу это задеть (не то чтобы он возражал против шрама, оставленного его рукой). — Это не патология. — Вот как, — грустный смешок. — И почему именно я тебе дорог, Мэттью? Что я сделал, чтобы заслужить твою преданность, м? Уиллу необъяснимо кажется, что ответ на этот вопрос сможет придать смысл всему остальному в его вывихнутой жизни. Если хоть один из окружающих прямо ответит Уиллу, с какой радости именно он. — Если я скажу, что мне нравятся сломанные нестабильные неудачники, вы успокоитесь? — Спохватившись, Мэттью с почтением добавляет: — Мистер Грэм. Уилл открывает рот, чтобы объяснить, что он не сломан, он не нестабилен, не неудачник, но, передумав, фыркает, качая головой. Требуя честности, нужно и самому быть к ней готовым. По его ощущениям молчание в комнате длится еще несколько минут, пока Мэттью не произносит: — Говорят, что собачники — это те, кто нуждается в безусловной любви к себе, а кошатники — те, кто нуждается в безусловной любви к другому. Несмотря на то, что я не против ваших псов, к счастью, в глубине души я кошатник, мистер Грэм. — Браун разводит руками, криво улыбается. — Я хочу быть с вами. Я говорил именно об этом. Уилл мог бы съязвить, что это понятное желание для свежеиспеченного беглеца из психушки. Мог бы. — Почему? Я уже слышал твою канадскую фантазию, но чем конкретно она заканчивается? Ты хочешь быть моим другом? Переспать со мной? — выдавить это вслух оказывается легче, чем Уиллу казалось. Его надрыв даже можно принять за возмущение. Уилл дает Мэттью возможность вставить одну из своих дурацких мачо-острот, но тот не пользуется ей. — В чем твоя выгода, Мэттью? На самом деле, если бы одержимость Брауна сводилась только к сексуальному влечению, все было бы проще. Отнюдь не комфортнее, но проще. Уилл не бывал в отношениях, которые желает себе Мэттью, и не может представить их себе (не примеряя, а удовлетворяя профессиональную любознательность) воплощенными на практике. Хотя и покривил бы душой, сказав, что совершенно без понятия: Уилл тоже когда-то фантазировал об идиллической развязке с Ганнибалом; продолжал расчесывать те мысли в кровь, даже (особенно) осознавая их тупиковость. — Разве ваша эмпатия не говорит вам ничего? — вкрадчиво интересуется Мэттью. Это совершенно неправильный поворот. Уилл обрубает: — С некоторых пор у нее нет права голоса в моих отношениях. К тому же, я предпочитаю, когда собеседник говорит за себя. Своими словами. Если твое чувство ко мне настолько ясно, как ты считаешь, тебе не должно составить труда сказать мне о его сосредоточении. Из-за гонора в голосе Мэттью выглядит еще моложе, чем он есть, когда декламирует свои намерения: — Давайте посмотрим. Я хочу, чтобы вы были первым и последним человеком, которого я вижу каждый день до конца моей жизни. И готов ждать годы, если они потребуются вам, чтобы принять меня рядом, и рискну сгнить в дурдоме, чтобы попробовать добиться этого. Уилл предельно внимательно выслушивает его, ища бреши в чужой уверенности. Не найдя их, отворачивается и, облокотившись на стол, прячет лицо в ладонях, остро нуждаясь в уединении и двойном «Джонни Уокере». Человек рядом с ним — опасный шизофреник, безнадежно влюбившийся в него. Это не то, к чему Уилла готовили в Академии, и не то, к чему он в ней готовит других агентов. Хотя с его опытом уже можно начать предлагать подходящий курс. Потирая левый висок, в котором начало скверно ломить, Уилл объясняет тем же тоном, каким объясняет студентам, действительно старавшимся, но не сумевшим выйти на проходной балл: — Мэттью, отношения сложнее, чем это. — Они не должны быть. Может... — голос Брауна срывается, и тот выставляет перед собой руку, играя желваками, как если бы волнение было болезненным спазмом; жмурится и раздраженно кривится, так что в текучей мимике обозначается нехарактерная твердость. А снова открыв глаза, подытоживает уже в бесстрастной неуязвимой манере: — Может быть, если я буду здесь, сопровождая вас достаточно долго, вы примите и полюбите меня. Уилл поворочивается к нему. От ухмылки фингал Мэттью наливается тенями. Уилл думает, что замысел Мэттью похож на космическую экспедицию: бесконечно долго ждать цель, полагаясь лишь на мизерную статистическую вероятность чуда. Этим вечером никакого разрешения нет.       ▬ ▬ ▬      ▬ ▬ ▬      ▬ ▬ ▬       Разрешения нет следующие несколько дней. Мэттью ведет себя как добросовестный домовой, а Уилл как хозяин дома, не верящий в домовых. Слова, которыми они обмениваются, можно пересчитать по пальцам двух рук в понедельник. Одной во вторник. Они оба молчат всю среду и не сталкиваются до вечера. Под конец четверга только дожидающаяся на кухне еда и следы осторожной уборки этажа напоминают возвращающемуся в дом Уиллу, что Мэттью не плод его воображения, каким была Эбигейл в своем посмертии. (По ночам просыпаясь в мыле, Уилл сталкивается взглядом с брауновской спиной, неуломной как Берлинская стена). Несмотря на параллельность их существования, сутками напролет чиня «Нолу», Уилл ловит себя на том, что стал чаще задумываться о Брауне и предпринимает попытки его понять. Можно было бы даже предположить, что не-общение — эффективная манипуляция со стороны Мэттью, но сверяя показания эмпатии, Уиллу не удается уловить никаких выдававших бы это импульсов. Хоть и комфортный, нынешний расклад по-прежнему его... удивляет. От настолько погруженного в тебя человека, каким показал ему себя Браун, ожидаешь бесхребетной зависимости (вот и все). А еще Уилл часто сравнивает. Игнорирование Ганнибала было бы воспитательным наказанием (он написал целую научную работу об эволюционном происхождении социальных изгнаний). Преподаванием урока: терпеливым унижением и подавлением; дрессурой. Мэттью просто занят собой и своими делами. (Иногда Уиллу кажется, что его вовсе уже нет в доме, что Браун остался здесь присматривать за собаками — так бы оно и выглядело — в его отсутствие вместо Аланы. Когда она приезжает, чтобы навестить Уилла, Мэттью уходит на второй этаж прежде чем Уилл успевает попросить его удалиться. За время разговора он и сам забывает, что в его доме есть еще один гость). Мэттью просто готовит себе и ему, просто кормит собак, просто читает взахлеб, просто долго парится под душем, просто упражняется наверху и потеет на утренних пробежках. Утром пятницы привносит некоторое разнообразие, попросив купить ему цветные ручки, когда после обеда Уилл поедет закупаться. Уилл покупает. Мэттью благодарит, а после обеда занимает столовую. Так выясняется, что Браун рисует (еще одной отвратительной параллелью больше). Уилла немного подмывает спросить, не играет ли он на чем-нибудь (Ганнибал не мог не владеть музыкальным инструментом. Даже, пожалуй, двумя). Хотя и признает про себя, что, вообще-то, это довольно типично. У шизофреников богатое воображение, они часто любят рисовать. Особенно, зрительный подтип. Может быть, арт-терапия входила в лечение Мэттью. От этих мыслей Уиллу становится немного стыдно за свою профдеформацию. В конце концов, Мэттью Браун не просто (то есть, не только) шизофреник. Внешне Уилл не проявляет интереса к его занятию, один раз украдкой бросая взгляд на ворох листков на столе по пути на кухню. Его ожидания весьма конкретны: яркие и отвратительные фантастические образы, замешанные на табуированных темах; изображения нечисти, части тел, прочие продукты распадающегося мышления (а особенно пессимистичная часть Уилла ожидает увидеть свои портреты). Уилл задерживается у стола сбоку от Брауна, забывая про чай, за которым шел. Помимо вьющихся и закручивающихся абстракций листы заполняют узоры. Точнее, связанные из них силуэты — животных, птиц и насекомых, — похожие на те, что входят в антистрессовые раскраски (из комнаты отдыха в клинике, в которой содержится Питер Бернадоне). Форма удерживает содержание. Уилл вбирает это — особенность восприятия Мэттью, составляющего представление о целом по укладывающимся в него деталям. Так он накапливал сведения о Уилле, кропотливо собирая его образ по кусочкам. Мэттью откладывает ручку, видимо, ожидая его вердикта. — Ты не рисуешь... — Как шизофреник, — заканчивает за Уилла Мэттью, кивает. — Значит, мы выяснили, что я не зрительный подтип. Остались еще звуковой и сенестетический. Что скажете? Уилл уверен, что на самом деле Мэттью спрашивает про рисунки (может быть, даже не признаваясь себе в том, что мнение о них Уилла ему важно). — Не думал зарабатывать на этом? — Уилл увлекается изучением завихрений в психоделической рептилии. — То есть, это выглядит действительно впечатляюще. Браун усмехается и отсутствующе качает головой, так же отсуствующе вертя в пальцах ручку, глядя на листки перед собой. Отвечает с задержкой: — Это довольно личная вещь, мистер Грэм. Я рисую только для себя. Вы вторая душа, которая видит мое творчество, — поправляется с неуместной ухмылкой: — вне психиатрических учреждений. Блядь. Стало быть, часть терапии. — А первая? — Мой тату-мастер. Мэттью встает из-за стола, задирает на себе футболку. Короткие шипы и гладкие линии складываются в агрессивный узор из черных лезвий — абстрактное изображение половинки жука на широких ребрах Брауна — Уиллу требуется несколько секунд, чтобы суметь ухватить концепт рисунка даже после подсказки. — Это скарабей. В древних культурах жуки-скарабеи ассоциировались с восстановлением и вечной жизнью, астральным путешествием и тайным знанием. — Уилл знает, но не говорит, что знает, потому что Мэттью вдруг — не совсем вдруг, прикосновение облегает кисть не сразу и очень бережно — берет его за запястье и подносит запястье к изукрашенной коже на своем боку. — Этот парень и его коллеги на моей спине напоминают мне о значении таких вещей как удача в моей жизни, — поясняет Мэттью, проводя пальцами Уилла по срезу скарабея, словно оставляя новую невидимую линию поверх существующей. Уилл слушает с пересохшим горлом, не препятствуя действию. — Дисциплина. Судьба. Божественное. Траектория пальцев меняется в дюйме от маленького аккуратного соска: Мэттью плавно подводит их под свою рельефную веснушчатую грудь. Левую. Теперь под подушечками Уилла бьется сердце — стук, стук; слегка ускоренно. — Любовь. Уилл скорбно кивает. Он разглядывает шрам (неудачно завершившаяся история), сбегающий по подбородку из-под нижней губы Мэттью (Уилл выше всего на дюйм, подстраиваться под поцелуй будет почти не нужно): рубец слегка искривленный, как типическая ухмылка Брауна. Сейчас тот не ухмыляется. Мэттью смотрит Уиллу куда-то в район носогубной складки; со сгорающей во взгляде тихой тоской. История повторяется, история искажается: Уилл снова в этой ситуации. Только теперь на месте Аланы, так неправильно, бесчеловечно много думающей. Я не буду хорош для тебя, ты не будешь хорош для меня, ты нестабилен и я тоже нестабилен, и пока это не изменится... Почему все должно быть так сложно? (они не должны быть, мистер Грэм). Поцелуя (стук, стук) не следует. Уилл благодарен за это, но и глупо чувствует себя отвергнутым. Он не отнимает руку от чужой кожи, льнующей к его собственной, только поворачивает ладонь тыльной стороной. Теперь его касание больше не связывает, а разделяет их: барьер — физически незначительный, ментально монументальный. — Я не могу, Мэттью. Уилл хочет предостеречь Брауна сразу обо всем. Что не может быть другом, не может быть всем, чего Мэттью хочется. Что он в принципе плохой выбор для чего угодно, если ты не собака, настоящая собака. Что неразумно вручать все свои чаянья одному человеку (он-то знает). И молчит, все никак не в состоянии перестать думать о том, что, наверное, это несравненное чувство — найти кого-то, с кем бы ты хотел любой ценой провести остаток своей жизни. Мысль жжется. — Прости. Ладонь медленно выскальзывает из теплого обхвата чужих пальцев. Уилл отступает. Ему хочется услышать от Мэттью «все в порядке, я понимаю», но тот не говорит ничего. Потянувшись подобрать свою чашку со стола, Уилл вспоминает, что так и не зашел на кухню; убирает руку, неловко обрывая движение, избегая встречаться взглядом с Брауном. Уилла тянет уйти — неважно, на кухню, в гостиную, на улицу, в амбар ли (как во все дни до этого). Он все еще никуда не сбежал (его удерживает то, что (от него тоже сбежали сразу после /но поцелуя не было/) они долго играли в молчанку, и если так пойдет и дальше, то станет только хуже), лишь полуповернул голову в сторону спасительных собак в спасительной гостиной со спасительным спиртным на спасительном рабочем столе, когда Мэттью обращается к нему: — У вас нет никаких татуировок, верно? — Только шрамы, — признает Уилл. — Я могу увидеть его? — Уилл знает, о котором Браун говорит. — Тот шрам, который вам оставил Ганнибал Лектер, прежде чем сбежать со своим психиатром три месяца назад. Ломанный смешок: — Значит, ты ознакомился с новостями. — Просто увидеть, — настаивает Мэттью, как если бы Уилл ничего не сказал. — Я был бы вам очень благодарен. — Зачем он тебе? — Чтобы узнать, как глубоко под вашу кожу Потрошитель успел забраться физически. — Физически. — Остальное и так на виду. Некоторое время Уилл думает послать Мэттью. Берясь за край фуболки, он неуверен, чей именно вызов принимает — Мэттью Брауна, Ганнибала, Фредди Лаундс, опубликовавшей те фотографии, свой собственный... (так или иначе, он делает это кому-то /или всем/ назло). Мэттью присвистывает при виде шрама. Возможно, это самая нездоровая реакция на его ранение из всех, с какими Уилл сталкивался до сих пор. Возможно, верно обратное. Опустив футболку, Уилл не чувствует удовлетворения. И, пожалуй, вообще ничего. — Чтобы пережить такую рану, нужна большая воля к жизни, — произносит Мэттью с глубоким уважением. — Я рад, что вы выжили, даже если вы сами не рады. И я рад, что тоже выжил; что мы оба здесь... — Одновременно, — неядовито отзывается Уилл. Браун ухмыляется тому, что завладел его вниманием, и продолжает гнуть свою линию: — Я вижу не слишком много выходов из сложившейся ситуации. Может, поможете мне выбрать? Я ведь не могу выбирать без вас. Уилл давно заметил, что не умеет выбирать — что для других, что для себя. Прямо сейчас ему представляется шанс ошибиться дважды. Он присаживается на деревянный подоконник, скрещивает руки на груди. — Что у тебя на уме, Мэттью? Мэттью следует его примеру и опускается на столешницу, так что они оказываются напротив друг друга, в двух с половиной шагах. Браун излагает мысль уверенно и гладко, очевидно, он потратил на обтачивание формулировок все дни молчания: — Как я и говорил, мы могли бы уехать в Канаду. Не смейтесь над моими мечтами, мистер Грэм, я всего лишь шизофреник. Я знаю, вы не отвергаете меня. Чувствую это. — Уиллу некомфортно слышать чужую утверждающую уверенность в его собственных эмоциях. Он чувствует мутный порыв оспорить слова Мэттью, развенчать его видение. — Пока еще я не дорог вам. Возможно, вы начинаете чувствовать ко мне симпатию. Если я очень везучий сукин сын, то, может быть, уже чуть-чуть вам нравлюсь именно так, как хотел бы. Поэтому я вижу все основания полагать, что если бы мы пробыли вместе достаточно долго, достаточно близко, взаимность стала бы... вероятной. Уилл обнаруживает себя вспоминающим разговоры об имаго за своим последним ужином с Ганнибалом: «Мы могли бы уехать прямо сегодня. Никакой крови. Покорми собак, оставь записку Алане, и не увидишь ни ее, ни Джека никогда больше». Близость с Ганнибалом была примерещившимся мигом задержки руки в руке после танца, обернувшимся погоней за чем-то большим после учтивого расставания. (Эта часть его прошлого все еще осталась в нем, практически нетронутой, непереваренной как ухо Эбигейл). — А другой исход был бы...? — Вы могли бы отпустить меня. Я даю вам этот шанс снова. Только прошу, если вам действительно, — Мэттью коротко морщится, — есть дело до моих чувств, взамен дать мне разделить с вами ваши последние дни здесь. Чтобы, когда вы оставите меня позади, у меня осталось, что помнить. Это будет нелегко, но я приму этот исход, мистер Грэм. Если вы позволите мне быть с вами и будете со мной вместе, принимая мои чувства и то, как я стану выражать их, пока нам не придет время расстаться. — Браун непроницаемо смотрит в окно. — Я стану тайно надеяться, что со мной вы забудете всю причиненную вам боль и решите не уезжать, но даю слово, что не попытаюсь вас удерживать. — Или... — Мэттью оборачивается к нему, с ухмылкой на лице, и выворачивает наизнанку весь было обозначившийся трагизм их с Уиллом незадавшихся отношений: — У вас наверняка остались связи в ФБР. Вы могли бы достать для меня фальшивое удостоверение личности и взять с собой. Дать мне завершить начатое, только теперь в вашем присутствии. Момент размышления длится. Затем Уилл уточняет: — Ты даешь мне время? — Сколько угодно, — отмахивается Мэттью. — Я верю, что вы не станете избегать какого-то одного решения. Все-таки судьба у вас только одна. Под ребра Уиллу будто бы входит вилка. Браун неторопливо собирает листки со стола, обстучав об столешницу, укладывает их в ровную стопку, пакует ручки в пачку. Оклик настигает его уже в проходе в гостиную. — Мэттью? Мэттью останавливается и, к счастью (как знает), не поворачивается. Уилл облизывает губы и спрашивает у его спины: — Как ты меня видишь? Ему самому не нужно видеть лицо Брауна, чтобы знать, что тот после его слов прикрывает глаза, что левый уголок его рта довольно задирается, когда он отчетливо, с выражением отвечает: — «Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню, для искушения от диавола, и, постившись сорок дней и сорок ночей, напоследок взалкал»... И дальше по тексту. — Мэттью оборачивается и многозначительно поднимает брови: — Согласитесь, по крайней мере, часть с постом вам уж точно подходит.       ▬ ▬ ▬      ▬ ▬ ▬      ▬ ▬ ▬       Уилл просыпается от собственного вскрика. Первое, что он видит, обернувшись: взъерошенный, напряженный, сдерживаемый невидимым барьером его неприятия Мэттью Браун, который стоит на коленях перед его кроватью, как Моисей перед неопалимой Купиной, и талдычит, задрав руки: — Я не касаюсь вас. Видите, не касаюсь. Совершенно никаких касаний. Видите?.. Когда стук в ушах подутихает, все еще чувствующий себя подкидываемым на штормовых волнах буйком Уилл слышит другое: — Прошу вас, мистер Грэм. Пожалуйста, позвольте мне. Пожалуйста... Уилл не знает, на что он соглашается. Но позволяет несколькими тряскими кивками. Он внимает указаниям словами и жестами, заторможенно спускает ноги с кровати; смотрит, что с ним делает другой мужчина, стоящий перед ним на коленях, сейчас почти такой же уязвимый в своей заботе, как он сам в дезориентации. И слушает: — Тактильная стимуляция кожи увеличивает способность мозга осознавать собственное тело, заземляет в настоящем моменте, — объясняет Мэттью. В его исполнении тактильная стимуляция кожи выглядит как монотонные поглаживания Уилла по небольшим отрезкам бицепсов. В прикосновениях нет никакого подтекста. Сейчас с Уиллом взаимодействует санитар. И взаимодействие помогает. — Легче? Это все окситоцин, — (гормон нежности и привязанности, вырабатывается, когда отношения переходят во взаимность). — Я мог бы накормить вас тарелкой спаржи, чтобы добиться такого же эффекта, но мне кажется, что так лучше. — Да, — деревянно. — И к тому же, у меня дерьмовый аппетит. — И к тому же, у вас дерьмовый аппетит. Ладонь Мэттью плавно скользит вверх к и по плечу Уилла, пока тот не чувствует, как чужие кончики пальцев задевают вихры на его потной шее. Этот жест похож на другой. Как неловкое па, он снимает оцепенение и приводит Уилла в чувства. — Ты сказал, что согласен ждать годы. — Если они вам потребуются. Прямо сейчас вам нужен кто-то небезразличный, — и небезразличный, плотный, с крепкими руками и тяжело бьющимся сердцем, Мэттью привстает, чтобы обнять его. Уилл не пытается отстраниться, потому что совсем не хочет. — Мистер Грэм... Уилл, — мягко и хрипло, и от этого что-то внутри сжимается, но Уилл не знает, у кого из них. — Я не предатель. Вы в безопасности. Сейчас, здесь... — далеко заполночь, Вулф Трап, Вирджиния, его имя Уилл Грэм, он... — со мной... Я никогда вас не раню. — Ты неправ. Мэттью крепче прижимает Уилла к себе и пламенно уверяет: — Нет, я ни за что, никогда... — Ты неправ, потому что ты должен меня ранить, — останавливает Уилл. Браун сконфужен и ждет объяснения, не отпуская и не отстраняясь. Уиллу кажется, что за пределами тесного сейчас уже не будет ничего, и он озвучивает настоянные на депрессии опасения последних лет: — Насилие как суррогат близости, ты говорил. В яблочко. Я давно разучился понимать что-либо, кроме насилия. Потому что это именно то, что всегда делают со мной. Все. Очевидно, это подходит мне больше всего. Быть использованным кем-то, как прибор. Нет, как презерватив. Моя личность сложена из шрамов. Так что, если ты хочешь быть со мной, ты тоже должен вписаться в такие отношения. Они — моя единственная функциональная модель. — Нет, — отзывается Мэттью сразу, как только Уилл заканчивает, громко и бескомпромиссно; отодвинувшись, чтобы взглянуть в лицо. — Я не могу дать вам это. Я согласен дать вам все, но только не это. Любовь — это противоположность того, что вы просите у меня. — Ты не понимаешь, Мэттью. — Вот именно. Нихуя я не понимаю, как вы можете говорить о себе такое. И думаю, что прямо сейчас нам не стоит что-либо обсуждать. Вы устали, и не только за сегодня. Уилл тяжело вздыхает. — Я правда слишком выдохся для этого разговора. Поговорим обо всем утром, ладно? — Кажется, эта просьба — его первый сознательный шаг навстречу. Мэттью его поддерживает: — Тогда желаю вам хорошо выспаться. Боясь, что Браун сейчас же встанет и вернется к себе на пол, Уилл прохладно замечает куда-то в пространство перед собой: — Ты простынешь на паркете... — А потом, когда Мэттью поднимает на него темные глаза, чертовски натянуто, с пережатым горлом, продолжает: — Можешь, можешь и дальше меня обнимать. Мэттью ложится рядом, но не обнимает сразу — сперва дает Уиллу привыкнуть к себе в личном пространстве. Постепенно, через ритм чужого дыхания, Уилл (изнутри его колышут волны окситоцина) проникается тем, что в их положении нет ничего сексуального, ничего угрожающего, пока ни один не находит его таковым. Скованно обхватывая бок Брауна рукой — намного позже или через несколько минут, — Уилл вспоминает свое последнее /человеческое/ объятие — перед месяцами блужданий во мраке лабиринта, выстроенного чудовищем. Он тогда держался за Алану, маленькую и деликатную, но сильную. Она обнимала его, как умиравшего от ран в полевом госпитале. Мэттью, вжимающий его в себя сейчас, — сплошная упругая твердость мышц. Ее оказывается достаточно, чтобы успокоиться и мирно проспать до утра.