Потерянный сочельник

Здесь ничего и никого нет. Ни жизни, ни смерти. Только гармония, рисующая широкими мазками пустоту вокруг Него. Гармония, выстраивающая крепостную стену красоты, одновременно притягивающая к Нему липкие взгляды подонков и восхищенные взоры художников. Нет никого. Ни преподавателя, читающего скучную лекцию по социологии СМИ, ни Его наивных однокурсников, предполагающих, что их существование что-то большее, чем серый фон, оттеняющий Его совершенство. Нет и Тома Трюмпера, пытающегося прожечь взглядом черную водолазку с высоким горлом, тесно облегающую Его шею, сводящую с ума россыпью крохотных родинок, пробуждающую потаенные звериные инстинкты даже у самых благоразумных насекомых, по недоразумению, считающих себя людьми… Нет никого… – Господин Трюмпер, мы не мешаем вам витать в облаках? – скрипучий голос профессора Ригера вырвал Тома из мечтательного плена, – подозреваю, что материал моей лекции вряд ли может конкурировать с фантазиями в вашей голове, но все-таки, если вы заинтересованы в получении диплома журналиста, я попросил бы вас вернуться к нам и сосредоточиться. – Хмм… прошу прощения, господин профессор, я очень внимательно вас слушаю, – сопроводив ответ бронебойной улыбкой, парень слегка постучал ручкой по едва начатому конспекту. – Да?.. Тогда, может быть, расскажете мне, о чем я только что говорил? – Ээээммм… – Господин Остхофф, не мешайте господину Трюмперу самовыражаться, вполне возможно он хочет поразить присутствующих глубиной своего интеллекта, – попытка Тома прочесть подсказку на лице Тиля, имитирующего с помощью разных гримас азбуку Морзе, с треском провалилась. – Наверное… с большой долей вероятности, – Том зажмурил левый глаз, сжал кулаки и мысленно перекрестился, – я почти уверен, что вы говорили об информационных дисфункциях… – Неплохая попытка, молодой человек, но не угадали, – Ригер устало тряхнул седой шевелюрой и решительным движением закрыл лежащую на кафедре папку, давая понять, что лекция завершена, – настоятельно рекомендую вам в дальнейшем уделять больше внимания профильным дисциплинам. Я, конечно же, понимаю, что на носу Рождество, но учебный процесс пока никто не отменял… Итак, господа, это все. Насколько я знаю, у вас была последняя лекция на сегодня. С вами мы теперь увидимся только в следующем году… Я желаю вам счастливого Рождества и Нового года. На каникулах сильно не балуйтесь. До встречи в январе. Через мгновение академическая тишина качнулась в сторону, уступая место гомону счастливых студиозусов, и аудитория начала превращаться из музея восковых фигур в оживленный муравейник. Том широким жестом сгреб тетради и книги себе в рюкзак, поправил связанные в хвост брейды и подошел к замешкавшемуся Тилю. Друг что-то усиленно искал в телефоне. – Ну что? Дозвонился? – До Винса и Макса – да. До Эриха пока нет, но, возможно, у него сейчас лекции. Мне Джит говорила, что у биологов сегодня чуть больше пар, чем у нас. А ты красавец… Еще бы заснул на лекции у Клеща, – Тиль убрал телефон в карман и внимательно посмотрел на друга, – это хорошо, что он сегодня в благодушном настроении. Что на тебя нашло?.. – Да так… Проехали, – Том поморщился, рассказывать, чем он был занят на паре, не хотелось. – Проедем, когда тебя из универа исключать будут. За неуспеваемость. – Ты преувеличиваешь. У меня ни одного хвоста за этот семестр нет. Подумаешь, задумался… – Ты не просто задумался. Тебя таким задумчивым поймал на своей лекции Ригер-Клещ. Ты же знаешь, что он ничего не забывает?.. Вот увидишь, в январе он тебе припомнит. – Ладно, мамочка, ты только меня не ругай. Я и так уже боюсь… Парни вышли из аудитории последними. По величественным коридорам Гамбургского университета мощными волнами радости растекалось предвкушение завтрашнего сочельника. Стены были украшены праздничной мишурой и блестками, а в атмосфере носился коварный запах имбирного печенья, глинтвейна и хвои. На лицах студентов присутствовала заметная за километр печать каникул, предстоящих вечеринок и множественных алкогольных возлияний. Гранит науки, чуть надгрызенный с одного края, одинокий и брошенный, скучал где-то на задворках университетской жизни. И создавалось ощущение, что до него нет дела даже самым добросовестным преподавателям. Молчаливый Трюмпер шел чуть позади Тиля, не устающего комментировать почти все, что происходило вокруг. Скорость жизни увеличивалась на глазах, и блондинистая голова друга, циркулирующая на уровне груди Тома, едва успевала вертеться в разные стороны, чтобы успеть зафиксировать контакт со знакомыми девчонками и парнями. – Курт, Густав, мы сегодня вечеринку у Тома устраиваем, приходите будет весело… Девчонок берите… Ирма, приходи сегодня к Тому, мы вечеринку сегодня мутим… Пит, давай сегодня к Тому… Ха, бухлишко точно лишним не будет… Девчонки, ждем вас сегодня у Тома, будут танцы… Да нет, мы без задней мысли, просто приходите, будет весело… Мартин, у Тома будешь сегодня?.. А что так? Так ты ее с собой бери и не парься… Ждем тебя… К тому моменту, когда парни подошли к раздевалке, Тому начало казаться, что на вечеринку приглашен весь цвет немецкого студенчества. Возможно, кто-нибудь другой был бы уже в шоке от этого, но Трюмпер давно смирился со своим крестом. Год назад, когда родители подарили ему на совершеннолетие квартиру, его жизнь почти навсегда потеряла интимность. Любые выходные или каникулы сопровождались теперь обязательным публичным весельем с участием половины факультета. По большим же праздникам – таким как Рождество – всегда была вероятность того, что в его скромном жилище может побывать весь университет. Нельзя было сказать, что это так уж сильно напрягало Тома. Он совсем не был угрюмым ботаником, закрывшимся в башне из слоновой кости. До поры до времени его вполне устраивал подобный образ жизни, где жаркие объятия девчонок скрашивали ночи, а утро встречало недопитыми за вечер коктейлями. Но какое-то время назад на парня начали нападать периоды жесточайшей меланхолии, и потребность побыть наедине с собой становилась совершенно нестерпимой. В такие моменты Тому особенно сильно хотелось убить Тиля Остхоффа с его повышенной коммуникабельностью, и только уважение к долгим годам дружбы спасало последнего от расправы. – Смотри… Этот пидарас опять до Каулитца докапывается, – Тиль сделал чуть заметное движение головой в сторону двух фигур, расположившихся возле главного входа в университет, в стороне от общей массы людей. Обе принадлежали однокурсникам Тома и Тиля – Биллу Каулитцу и Генриху Эккерту. Первый – стройный, высокий брюнет с длинными волосами, уложенными в аккуратную прическу – явно безуспешно пытался отвязаться от неприятного разговора с коренастым парнем с угреватым лицом и бритой наголо головой. – Вот ведь сука, всех уже достал… – Давай подойдем, – Остхофф решительно двинулся в сторону конфликтующих парней, и Том не мог не залюбоваться отчаянностью друга. Невысокий и близорукий, скрывающий свои любопытные серые глаза за очками с большими диоптриями, Тиль никак не мог рассчитывать на победу в силовом противостоянии с Эккертом, которого за глаза в университете называли злобным кабаном. Если бы не друзья, регулярно прикрывающие пятую точку Тиля от неприятностей, острый язык парня, несомненно, уже бы довел своего обладателя до беды. – …Что, голубок, не терпится хуй в жопу получить? Для этого так торопишься? – слух Тома зацепился за гаденькую интонацию Эккерта, сразу нахлынуло ощущение, будто случайно наступил в дерьмо, – Тебя, наверное, каждый день во все дыры ебут?... – Дай пройти, урод… – Ты кого уродом назвал, пидор?.. Давно зубы не пересчитывал? Наверное, единственный физический параметр, по которому Билл Каулитц не уступал своему оппоненту – рост. В остальном, всем было более чем очевидно, что весовые категории не равны. Однако, уверенность и холодное презрение, мелькнувшие в карих глазах парня, не были разбавлены страхом или паникой, что вызывало уважение у вменяемых людей, к которым, увы, злобный кабан никогда не относился. В воздухе запахло разборками. – Билл, приходи сегодня вечером к Тому на вечеринку. Знаешь же, где он живет? – надевший на лицо нарочито скучающую маску Тиль демонстративно проигнорировал присутствие Эккерта, – Будет весело… – Что, парни, не западло пидора к себе зазывать? – лоснящееся лицо кабана блудливо улыбнулось, – Задница его понравилась? У него еще и ротик рабочий, скажите, он всех вас по очереди обслужит. Правда, ведь, Билли?.. – Пошел на хуй, имбецил… – Ууууууууу… Деточка рассердилась, – Эккерт в очередной раз перекрыл дорогу попытавшемуся обойти его парню. Каулитц отступил на шаг и случайно врезался спиной в стоящего позади Тома. На несколько секунд их глаза встретились, и Трюмперу вдруг показалось, что взгляд Билла смягчился. – Знаешь, Генрих, давно хотел тебя спросить, – Тиль деловито прокашлялся и сделал театральную паузу, – ты какие-нибудь курсы мудаков заканчивал или у тебя врожденный талант? Буквально на мгновение в воздухе повисла пауза. Сказанное не сразу дошло до клеток мозга Эккерта, очевидно, из-за слишком большой концентрации тормозной жидкости в крови. Том вообще подозревал, что мозг для злобного кабана слишком большая роскошь. – А ты не охуел ли, Остхофф? По ебалу, чувствую, давно не получал. Так я могу организовать… – Билл, ну так как? Придешь на вечеринку? – Тиль спокойно повернулся к брюнету, как будто ничего особенного не произошло, и рядом не находился разъяренный отморозок, готовый броситься на него с кулаками, – Своего поклонника лучше не бери, к сожалению, в квартире Тома не предусмотрено стойло для скота. – Мммм… я… Как бы ни хотел ответить Каулитц, ответ его растворился в последующих событиях. Том, как всегда, спокойный и молчаливый, резко вышел из-за спины брюнета, чтобы вовремя оказаться между разъяренным Эккертом и Остхоффом. Удар кабана, нацеленный куда-то в район солнечного сплетения Тиля, был блокирован с профессионализмом ветерана Секретной Службы. Следующее движение Генриха, направленное в сторону Каулитца, было пресечено легким толчком Тома. Эккерт, вынужденный отодвинуться на некоторое расстояние, ошеломленно уставился на Трюмпера. – Я не понял, Томми, ты что, пидора защищаешь? – интонация злобного кабана предвещала неразрешимость конфликта в ближайшее время, – Может, сам из них?.. – Пидор здесь только ты, Генрих. Обрати внимание, пидор, в данном случае, не сексуальная ориентация, а социальный статус, – возражение Тома было холодным и спокойным, что, очевидно, особенно раздражало Генриха. – Не понял… – Всё ты понял… – О как… У нас в универе, значит, петушиный кружок по интересам собрался… В задницы друг друга пялите?.. – Смотри, Эккерт, как бы тебе баллоном с освежителем глотку не заткнули, чтобы оттуда дерьмо перестало вываливаться. – Ух ты… И кто же мне заткнет? Может быть, ты, Томми?.. – Может, и я… – Ого! Тогда давай разберемся, как полагается… По-пацански? Только ты и я… – Эккерт самодовольно оскалился. Репутация, бродившая за ним с момента поступления в университет, позволяла ему рассчитывать на то, что оппонент просто испугается выходить с ним один на один. – Без проблем. Когда и где? – было слышно, как на этих словах Тома, Билл затаил дыхание. – Завтра… В час дня, на пустыре за заправкой, там где… – Я знаю… – Вот и отлично, Томми. А сейчас можешь попрощаться с любовничками и приготовиться к тому, что Рождество ты проведешь в больнице, – Генрих приблизился к Тому и смахнул с его плеча невидимую пылинку, – а с тобой, Билли-голубок, мы позже более тесно пообщаемся…

***

– Ребят, спасибо большое… Но не стоило так за меня впрягаться, – голос Каулитца был взволнованным и чуть виноватым, – я бы сам разобрался… Том бросил быстрый взгляд на Билла, но почему-то промолчал. Представить этого утонченного брюнета в драке он не мог, хотя отлично знал, как бывают обманчивы стереотипы. Тиль задумчиво поглядывал в ту сторону, куда удалился Эккерт. – Сейчас пацанов предупредить или вечером все обсудим? – Остхофф прервал молчание и деловито посмотрел на Трюмпера, – мы же все вместе на стрелку пойдем? – Можем и вместе, но если он придет один, и все будет по чесноку, вмешиваться не надо. Я сам все сделаю, – почему-то Том был спокоен как никогда. Несмотря на то, что сочельник никак не казался лучшим днём для хорошей драки, он ни на йоту не сомневался в правильности всего произошедшего. – Ты веришь этой гниде?.. Он же без своей кодлы и шагу ступить не может. – Посмотрим… Он сам предложил один на один, а значит не будем нарушать равновесие. По крайне мере, до тех пор, пока он сам его не нарушит. – Билл, ты, кстати, так нам и не ответил. На вечеринку придешь? – Тиль озорно улыбнулся заметно погрустневшему парню, – учти, после всего, что сейчас было, ты, как честный человек, просто обязан прийти. А то Том расстроится. И как ему, такому расстроенному, завтра с кабаном махаться?.. – Вы серьезно?.. – Конечно, серьезно. Помнишь, он, в прошлом году, расстроенный на экзамен припёрся?.. Тогда он такого преподу наговорил, что потом весь факультет неделю ржал, не переставая… – Я не об этом. Вы серьезно собираетесь устраивать вечеринку?.. Даже несмотря на Эккерта? – судя по вопросу, Каулитц представлял ближайшие будни Тома, как подготовку боксёра-тяжеловеса к важному титульному бою. – Ха, а ты серьезно считаешь, что стоит отменять веселье из-за этого козла? – реплика брюнета явно развеселила Тиля, – Даже и не думай забивать себе этим голову. Рождество же… Просто приходи к семи часам, можешь взять кого-нибудь с собой, если хочешь… Но если не возьмешь, то, уверен, найдется пара-тройка человек, которые точно будут этому безумно рады. На этих словах друга Том покраснел, и искренне обрадовался, что легкий мороз помог ему это замаскировать. Парни вышли с территории университета и направились сторону метро. Снежный саван, укрывший городскую грязь от глаз обывателей, искрился на солнце и уютно скрипел под ногами. Прохожие, кутаясь в зимние куртки и шубы, спешили по своим предпраздничным делам, машины двигались медленно, будто опасаясь провоцировать свежую наледь на коварные поступки. – Том, ты же не собираешься, на самом деле, драться с Генрихом? – в глазах Каулитца волнение увеличивалось в геометрической прогрессии, – ты помнишь, что он полгода назад с Клаусом сделал? – Не ссы, Том – не Клаус, он кабану не по зубам, – развеселившийся Остхофф отважно взял на себя роль толкователя угрюмого молчания Трюмпера, который все больше пялился себе под ноги, игнорируя попытку Билла с ним заговорить. – Том?.. – Попробуй громче, он хоть и не глухой, но может надолго уйти в себя. Особенно, когда находится в состоянии влюблённости, как сейчас. Внезапно стало так тихо, что парни услышали собственные мысли со стороны. Внутренности у Тома сжались в предвкушении падения в район пяток. – Ээээ… Ты чё несешь?.. – Вот видишь, – ухмыльнулся Тиль, – на междометия его уже прорвало, еще чуть-чуть и с ним можно будет нормально поговорить. Если бы Том среагировал ответной шуткой, смехом или, хотя бы, улыбкой, наверное, у Каулитца не было бы причин смущаться. Но случайно встретившись взглядом с парнем, брюнет вдруг почувствовал себя неуютно. Карие глаза будто просили о пощаде, и Билл догадался, что ужас, мелькнувший в них, не имел отношения к конфликту с Эккертом. – Ты, действительно, будешь драться? – тихо выдохнул Каулитц, пытаясь сгладить бестактность Тиля. – Буду… Ну, наверное… давно стоило дать ему пизды. – Да ладно вам, человеки, что вы тоску развели... Не о том думаете. Впереди веселье, девчонки, выпивка, танцы, – казалось, Остхоффу было приятно провоцировать смущение друга, – Билл, короче Том ждет тебя вечером у себя. Возражения и отмазки не принимаются. – Да-да, конечно я буду, – брюнет вздрогнул и очнулся в повседневности, слова Тиля будто вывели его из транса, – с меня что-то требуется? Напитки, там, закуска… – Нет, ничего не надо, – поспешно прохрипел Том, словно опасаясь, что Остхофф ответит раньше, – просто приходи…

***

– Он красивый, правда?.. – Кто? – Каулитц. – С каких пор ты стал ценителем мужской красоты? – Не стал, не беспокойся, – усмехнулся Тиль и задумчиво потер небритую щеку, – просто тяжело не признать объективность этого факта, не правда ли? – Не знаю, тебе видней, – балансирующий на поручне Том усиленно делал вид, что тема, затронутая другом, ему неинтересна. – Ну, мне хотелось бы узнать твое мнение… – У меня его нет. Парни стояли в переполненном вагоне метро и усиленно пытались развлечь себя дорожными разговорами. Несмотря на то, что час пик еще не наступил, опасная близость Рождества сказывалась на транспортной системе города огромными толпами народа, озабоченного организационными хлопотами. Помимо собственно людей, значительную часть пространства занимали подарочные коробки, баулы, пакеты из бутиков и другие признаки предпраздничных распродаж. Чтобы не потерять друг друга в толпе, парням все время приходилось маневрировать. – Да ладно, что такого страшного в том, чтобы оценить красоту парня? Ты же не в штаны к нему лезешь, – Остхофф поправил очки и пристально вгляделся в глаза друга, будто надеясь разглядеть в них затаившуюся истину. – А я и не говорил, что в этом есть что-то страшное. Но я не по этой части… – По какой части?.. – Не по мальчикам. – Так я тоже не по мальчикам, – с деланным упрямством отозвался Тиль, не давая Тому уйти от темы, – но знаешь, если бы я был девчонкой, то, наверняка, хотел бы встречаться с Биллом. – Не боишься в этом признаваться? – Ха, а почему я должен этого бояться?.. Я тебе больше скажу, если бы я был геем, я бы тоже не боялся в этом признаться. В конце концов, в двадцать первом веке живем… Каким же тёмным быдлом нужно сейчас быть, чтобы презирать людей за сексуальную ориентацию? – Это ты таким, как Эккерт расскажи, – Трюмпер рефлекторно скривился, – а в Саудовской Аравии, говорят, за это, вообще, смертная казнь… – Так мы же не в Саудовской Аравии, слава богу. А по поводу кабанчика ты не прав. – Да что ты… Не знаю, где ты был последний час, но он, по-моему, предельно ясно выразил свою позицию по этому вопросу. – Вот не скажи, – глаза Тиля сверкнули за стеклами очков, – он так часто и настойчиво докапывается до Каулитца, что просто невозможно допустить однозначность его мотивов. – Что ты имеешь в виду? – Я думаю, он его хочет. – Эккерт – Билла?! Да ладно… – Точно тебе говорю. Ты слышал, какие гадости он ему сегодня озвучивал? Уверен, что он просто вербализирует свои тайные фантазии и переносит их на нас. Обрати внимание, я ведь его прилюдно оскорбил, однако, уходя, он пообещал тесное общение именно Биллу, а не мне. Что было бы логично, если вспомнить, что ты, согласно его плану, должен попасть в больницу, и тогда у него были бы все шансы свернуть мне шею… – Тебя бы пацаны прикрыли, – неуверенно возразил Трюмпер. – Не думаю, что он их боится… Нет, он точно его хочет. Так что вся надежда на тебя, старик. – В смысле на меня?.. – Да в том самом, – Тиль намеренно сделал паузу, чтобы Том по достоинству оценил двусмысленность его слов, – если он тебя завтра заломает, то точно, рано или поздно, трахнет Билла. – Ффу… Я даже слушать про это не хочу. – А придется. Тем более Каулитц не особо и скрывает свою ориентацию. – Ну и что?.. Неужели ты считаешь, что такой красавчик-метросексуал, как Билл, подпустит к себе такое чмо, как Эккерт? – Том даже закатил глаза от абсурдности такого предположения. – Ага… Значит ты все-таки считаешь его красавчиком, – Остхофф сделал победный жест рукой и чуть было не потерял равновесие. Чертыхнувшись про себя, Трюмпер схватил Тиля за куртку, не давая ему упасть. Он мог сколько угодно врать друзьям, делая вид, что не понимает их прозрачных намеков. Но себе он давно уже во всем признался. Еще полтора года назад, первый раз попав под крышу универа в качестве студента. Можно сколько угодно проклинать судьбу за подаренное безумие, но наличие самого безумия отрицать было бессмысленно. Да, он считал Билла Каулитца красивым. Но было бы слишком странно переживать из-за столь незначительного факта. С самого первого дня Тома как будто магнитом тянуло к этому удивительному парню. Он провожал его взглядом, когда тот проходил мимо, каждый раз опасаясь, что дерзкая элегантность этих длинных ног слишком быстро доведет его до сумасшествия. Он топтался на станции метро задолго до начала учебы, чтобы только случайно попасться ему на глаза и, может быть, если повезет, перекинуться с ним парой слов. На лекциях Трюмпер так часто пялился на него, что успел выучить расположение всех родинок, богато разбросанных природой по его шее. А когда Билл бросал случайный взгляд на Тома, ему казалось, что все демоны подлунного мира собрались под сенью этих безумно красивых ресниц. На горе простым смертным. И на горе Тому. Трюмперу не нужно было бороться с собой, чтобы назвать всё своими именами. Глубоко внутри себя он давно знал, что это любовь. Но высказать всё вслух не получалось. Даже самому себе перед зеркалом. Не говоря уже о том, чтобы признаться Биллу. Однажды по университету прошла информация, что Каулитц – гей, и тогда Том понял, что теперь каждый день будет вынужден упрекать себя за нерешительность. Не зная этого, успокаивать себя было намного легче. А когда на втором году обучения к Биллу начало усиленно приставать местное университетское быдло Генрих Эккерт, к нерешительности добавилась трусость. Нет, конечно же, он не боялся ни Эккерта ни его дружков. Занятия на протяжении всего школьного периода в секциях бразильского джиу-джитсу и капоэйры давали ему уверенность в том, что он сможет за себя постоять даже в неравном бою. Но он боялся быть другим. Боялся, что как только он в открытую заступится за Билла, другим его признают все – друзья, родные, однокурсники, университетские преподаватели. По какой-то странной немыслимой причине слово “другой” в голове Тома упорно сливалось с понятием “чужой”. А стать чужим для всех он был не готов. – Так, ладно… Оставляю тебя с твоими мыслями, – негромкий голос Тиля больно ударил по нервным окончаниям, – я переоденусь и через час-полтора буду уже у тебя. Смотри, не умри от тоски, пока я буду отсутствовать. Остхофф вышел на предпоследней станции. В последнее время Трюмпер часто мысленно проклинал Тиля за то, что тот жил так близко от него. Растворить свою боль в одиночестве было практически невозможно.

***

– Давай, для Джит, Ангелики, Ирмы и Лоры я пожертвую свою кровать. Она – большая, они – маленькие. Должны поместиться. Для Лисбет и Кэтти разложим диван. Для Пауля и Криса я достану спальные мешки. Питу и Рихарду мы соорудим на полу лежбище из запасных одеял, лучше поближе к сортиру… Чтобы, если что, они мне весь коридор не заблевали. Ну… остаемся только мы… – Ладно… Думаю, мы обойдемся. На кухне пару-тройку часов потрындим, с нас не убудет, – Тиль приложил холодную бутылку с минералкой к своей голове, – давай быстрее, там Эрих нас накормить чем-то жизнеутверждающим обещал. Заодно и о завтрашнем дне перетрём… Вечеринка прошла не по шаблону. Основной частью все были, конечно же, довольны. Веселье било по голове, алкоголь плескался через край, танцы, жаркие объятия по углам, Остхофф, закрывшийся на полтора часа в тесной ванной комнате сразу с двумя девчонками. А по виду вроде такой ботаник-дрищ, и откуда что берется… Всё было как всегда. Но когда в два часа ночи в дверь позвонил разъярённый сосед и сказал, что если гости Тома не прекратят шуметь, он вызывает полицию, пришлось срочно принимать меры. С помощью бутылки дорогого односолодового виски и компании трех легких на подъем девчонок удалось купить лояльность соседа ещё на час. Работать приходилось непривычно быстро. До трёх часов Тиль и примкнувшие к нему Винс, Макс и Эрих выпроваживали гостей. Кого-то сажали на такси, кого-то провожали до метро. Том, который на правах хозяина квартиры вроде бы должен был во всем этом участвовать, вынужденно самоустранился. Дело в том, что ему выпала самая приятная для него часть празднества – он весь вечер развлекал Билла, а когда веселье внезапно прекратилось, вызвался довезти его до дома. Правда, сначала он в течение двадцати минут безрезультатно пытался уговорить брюнета остаться, а потом еще десять минут уламывал Макса дать ему ключи от машины, чтобы доставить ценного гостя в целости и сохранности. Вечер был воистину волшебным. Билл улыбался Тому, смеялся над его шутками и, что особенно важно, отшивал всех подогретых атмосферой смельчаков, которые пытались к нему подкатывать. Пары дружбы, любви и алкоголя пьянили Трюмпера, не было ни неловкости, ни смущения, ни привычного уже страха. У него не потели ладони, когда он смотрел брюнету в глаза, а слова не застревали в горле, когда он рассказывал ему анекдоты. Том почти решился признаться ему в симпатии, но звонок соседа в дверь (вот ведь сука, подождать не мог) разрушил ауру момента. Все опять кончилось ничем. Когда они подъехали к дому Каулитца, Билл опять начал высказывать опасения по поводу завтрашней разборки с Эккертом, но нескрываемые Томом беспечность и оптимизм в какой-то мере успокоили парня. Перед тем как покинуть салон автомобиля брюнет вежливо пригласил Тома к себе на чай, и всю дорогу до дома Трюмпер материл себя последними словами за то, что он – трус проклятый – имел глупость отказаться от приглашения под предлогом того, что ему нужно вернуть машину Максу и разогнать оставшихся однокашников. Вернувшись домой, он обнаружил, что часть гостей из-за физического состояния самостоятельной транспортировке не поддавалась. Пришлось организовывать им спальные места. Что и было сделано с помощью затраханного жизнью и девчонками Тиля. Остальные члены их компании – Макс, Винс и Эрих – в это время релаксировали на кухне, развлекая друг друга пересказами пережитых впечатлений. – … Я, самое главное, за жопу её держу, она не вырывается, – когда парни вошли на кухню, Винс что-то жарко рассказывал полусонному Максу, помогая себе выразительной жестикуляций, Эрих, единственный среди них, умеющий готовить, мастырил у плиты яичницу на пятерых, – парень её рядом стоит, даже не парится. Думаю, может, не видит, повернул её кормой к нему, нет, точно видит… Сначала думал – лошара, а оказалось – куколд… – Не понял, кто? – заинтересовавшийся Том протянул Максу ключи от машины и полез в холодильник за минералкой. – Куколд! – Это что, какой-то особенный лошара?.. – Нет. Это мужик, который любит, когда его девчонку трахают в его присутствии. Он, видите ли, от этого удовольствие получает. – Охренеть… – Охренеть – не то слово. Но мне как-то фиолетово, хочет посмотреть – пусть смотрит, не моя же девчонка. Но самый прикол случился тогда, когда он захотел к нам присоединиться, – Винс завращал глазами, давая понять благодарным слушателям, что сейчас начнется самое интересное. – Ну, у тебя же был похожий опыт, – Макс вежливо отнял у Тома початую бутылку минералки и жадно припал к горлышку губами. – Опыт был с двумя девчонками, а здесь – с парнем и девчонкой. Чувствуешь разницу? – Неужели испугался?.. – Ха, испугался… Винсент ничего не боится, – парень картинно приосанился, – но в последний момент выяснился любопытный нюанс – оказывается он не просто куколд, он – куколд-бисексуал. И когда наша девушка удалилась в душ по своим гигиеническим делам, он мне честно, прямо в лоб предложил минет в своем исполнении… – Пиздец. – Ага… А потом, когда я сказал, что как-нибудь в другой раз, поинтересовался не хочу ли я римминг. И потом еще полчаса уверял, что никто другой мне так качественно анус не вылижет… – Да, начальник… Тебе не картины, тебе бы книжки писать, – несмотря на усталость, игривое настроение Тиля не покидало, – ну и ты?.. Согласился?.. – Знаешь… Он почти меня уговорил. Думаю, всё в этой жизни попробовать надо… Один раз живём. В конце концов, не я же должен ему задницу лизать, а он мне… – Ффу… Ван Гог, прекрати уже эти гадости рассказывать, а то меня стошнит, – Том демонстративно изобразил рвотный рефлекс, – давайте о чём-нибудь другом?.. О хорошем. – Например?.. – Ну там, о белых и пушистых зайчиках или еще о чём… Только не про вылизывание задниц, ладно?.. – Так, пацаны, доставайте тарелки, сейчас будем пробовать мою фирменную яичницу с грибами, – молчавший до этого Эрих сменил вектор дискуссии, – не знаю, как римминг, а вот такой яичницы вы точно еще не пробовали… – И что же в ней такого эксклюзивного? – маленький Тиль встал на носки, чтобы дотянуться до полки с посудой, – неужели использовал яйца птиц вымерших видов?.. – Хе… Увидишь. Через пять минут вся компания, молча, сидела и, двигая челюстями, поглощала кулинарные изыски Эриха. Том не распробовал ничего необычного во вкусе, но яичница, действительно была добротная и вкусная. Наверное, в атмосфере нервной ночи это было то, что нужно. Вдруг стало тепло и уютно. – Кстати, пацаны, такая тема… Завтра, точнее уже сегодня… Том, в час дня, собирается начистить рыло злобному кабану, – Остхофф со вкусом анонсировал предстоящие событие, будто пробуя на вкус каждое слово, – все мы приглашены в качестве зрителей. Внезапно кухня наполнилась одобрительными возгласами и междометиями, парни начали хлопать Трюмпера по плечу и пожимать ему руку. Вопросы, советы и пожелания посыпались, как из рога изобилия. – Правильно… – Давно надо было тестикулы этому пидарасу оторвать, сдается мне, они ему явно мешают… – Сделай его, Томми… – Давайте это отметим. Винс, неси шампанское… – Пацаны, не стоит, шампанское лишнее… – Да ладно… Винс, неси. – А из-за чего хоть поцапались? Casus belli имеется? – чувствовалось, что Макс – будущий юрист, он единственный поинтересовался причинами конфликта. – Да так… По мелочам сцепились, – Том выразительно посмотрел на Тиля, взглядом его умоляя не пересказывать сцену в университете. В этот момент пробка из-под шампанского вылетела с громким хлопком и ударилась в потолок. Игривая влага начала растекаться по подставленным стаканам. Может быть, поэтому Остхофф и не заметил мольбу Трюмпера. – Да этот мудила опять начал до Каулитца докапываться… я точно говорю, он к нему не равнодушен, – почему-то у Тиля начал заплетаться язык, – ну, мы с Томом мимо шли, Билла на вечеринку пригласили, этот пидор начал комментировать, вот языками и зацепились… Томми был хорош, скажу я вам, сразу видно яйца – железные. Ни грамма волнения, как будто, так и надо. Мне даже показалось, что Эккерт пересрёт выходить махаться… – Да ладно… Он, конечно, тот еще гандон, но не трус. – А мы участвуем?.. – Не, мы только зрители, Эккерт сам предложил один на один. – Что-то не верю я ему. Он этих двух козликов – Финке и Хаазе, наверняка, с собой захватит. Надо быть начеку… На чеку. Ку-ку, ку-ку, кукареку… Том неожиданно разволновался. Казалось, что даже кровь по венам у него быстрее побежала. Он единственный не участвовал в обсуждении деталей поединка, поэтому, чтобы занять руки усиленно наседал на яичницу. Вкусная, зараза… Зараза, заза, заза… Сто дней до приказа… Все мы из джаза… Когда со своей порцией было покончено, его внимание переключилось на тарелки Тиля, Макса и Винсента. Парни так увлеклись разговором и шампанским, что даже не обратили внимания на бесцеремонность друга. Друга-друга… Га-га-га… Эрих, автор кулинарного шедевра, единственный, кто, помимо Трюмпера поглотил полностью свою долю блюда. Блюда, блюда, да-да-да… Всем вам пизда… Дни и года… Любовь навсегда… Лица друзей светились красивым оранжевым светом, и Том вдруг подумал, что он очень счастливый человек, вот другие – несчастливые, а он – счастливый. У кого еще есть друзья с такими красивыми оранжевыми лицами. Ни у кого. Кого-кого, молоко, далеко, глубоко… А завтра – праздник. Подарки… И он влюблён… Разве может быть что-то лучше, чем быть влюблённым в праздник… И у него есть подарочек для себя. И он тоже счастливый, а если нет, то он сделает его счастливым… Он будет драться за него. И пусть только кто-нибудь попробует усомниться в этом. Этом-этом… приветом, ответом, поэтом…. Никогда не писал стихи, но сейчас напишет, потому что любит… И все тут. Тут-тут, шалапут, все вам капут… А он красивый, господи, какой же он красивый… Позволь только любить тебя, только быть рядом с тобой, укрыть тебя от всех бед… Умереть за тебя… Том почувствовал, что плачет. Нет он не умрет сейчас. Есть еще дело. Важное дело… Может быть, ради одного этого дела он, Том, и был рождён на свет… Нужно его защитить, любой ценой… Сине-зеленая река, текущая по потолку, скрипела и сочилась сладкими слезами. Он счастлив… Но почему счастье дает о себе знать таким странными звуками?.. Дзинь… Да, счастье, я знаю, что ты здесь, со мной, я никогда тебя не покину, и никуда тебя не отпущу. Мы теперь всегда будем вместе… Ты и я… Дзинь-дзинь-дзинь… Остановись, мгновенье… Нет, Гёте не прав, а прав другой поэт… Какой кретин скатился до приказа: остановись, мгновенье, ты прекрасно… Нет, продолжайся, не остановись… Дзинь-дзинь-дзинь-дзинь-дзинь-дзинь-дзинь-дзинь-дзинь… Том резко открыл глаза. По ощущениям он был обнажён и лежал под одеялом. Запустив под него руку, парень понял, что и белья на нем тоже нет. Он точно был дома, в своей постели. Один. Верных друзей в обозримом пространстве не наблюдалось. Почему-то болела губа, а смартфон надрывался настойчивой трелью на прикроватном столике. Протянув руку, он ответил на звонок. – Сынок, мы с папой поздравляем тебя и желаем тебе счастливого Рождества, пусть теперь у тебя будет все хорошо. Мы тебя очень сильно любим, – голос матери был одновременно взволнованным и радостным. – Мама?.. Который час?.. – О… Мы тебя разбудили?.. Извини, пожалуйста, уже день, вставать пора. Интересно, когда же он лёг? Память, как отрезало… Вроде вчера сильно не пил. Странно. Поднявшись и обнаружив одежду аккуратно сложенной на стуле, он мельком взглянул на часы, висящие на стене. Половина третьего. Что?!!! У него же стрелка в час! Он проспал драку с Эккертом. Да, блядь, куда пацаны подевались… – Мам, я вас с папой тоже очень сильно люблю. Ну, а с Рождеством еще успею поздравить, я же сегодня у вас… Не забыли? – Том судорожно натягивал джинсы, путаясь в штанинах и мысленно матерясь. Нужно срочно позвонить кому-нибудь. Может, можно еще всё исправить… – Ну… Мы, конечно, тебя вчера ждали, я твой любимый пирог испекла… Но раз у тебя такие изменения в жизни, то думаю ничего страшного нет в том, что мы одно Рождество встретили без тебя. – Что?.. – Но если ты хочешь прийти сегодня, мы будем только рады. Я могу еще один пирог испечь. Только подскажи, твой молодой человек какие блюда предпочитает?.. Тому показалось, что он ослышался. Но это мгновение до его слуха донеслись отчетливые звуки из ванной комнаты. Он был в квартире не один. Маленькие синие точки замелькали перед глазами парня, постепенно увеличиваясь и превращаясь в большие круги неправильной геометрической формы. Почему-то мышцы стали плохо слушаться, а в нижней части живота как будто поселилась непослушная игривая щекотка. Что происходит, чёрт возьми?.. – Мама, прости. Я тебе перезвоню. Мне надо кое в чём разобраться… Отбросив смартфон и подлетев к зеркалу, Том вгляделся в собственное лицо. Все как всегда. Почти. Ну, может, помят немного, ну так праздники же… Нижняя губа была заметно разбита, подбородок украшал свежий синяк. Где же это он так приложился?.. Если сильно не вглядываться, то выглядит почти, как боевая рана. Ха, боец, мать твою… Трюмпер легонько прикоснулся к темнеющей коже, синяк отозвался незначительной болью. Не страшно. До свадьбы заживет. В этот момент ванной кто-то запел на английском языке. Урывками, проглатывая слова, не слыша собственного голоса. Так поют, когда подпевают звучащей в наушниках песне… Что же это за песня? Кто у него в квартире?.. И где все остальные?.. Схватив смартфон, Трюмпер начал судорожно искать в записной книжке телефон Тиля. Ну же… Не доступен. Так… Макс. Ну, давай же, ну… Гудки раздавались один за другим, но друг не спешил брать трубку. Твою же мать… Винс. Ну?.. Не доступен. Да, куда же вы все подевались… Эрих. Гудок, еще один, потом еще… – Да, брат?.. Очухался? Как себя чувствуешь?.. – Бля, Эрих, что вообще происходит?.. Куда вы все делись? Я разборку с Эккертом проспал… – Стоп, стоп, стоп… Не гони коней, – голос друга был спокойным, но где-то в оттенках мелькнула капля удивления, – Как ты себя чувствуешь? Голова не кружится, не тошнит?.. – Да, почему меня должно тошнить, я не пил вчера почти ничего, – Том был близок к истерике, – куда вы все свалили, вашу мать?.. С противоположного конца провода потянулась гнетущая тишина. У Тома мелькнула мысль, что, наверное, не стоит дожидаться ответа, нужно всего лишь приехать к Эриху домой и придушить его собственными руками. – Алло... Ты меня слышишь?.. – Слышу, Том, слышу. Я так понял, ты ничего не помнишь? – голос парня был немного виноватым, это Тому ужасно не понравилось. – Что я должен помнить?.. – Том, только ты не волнуйся. Если подумать, то ведь всё же хорошо?.. – Бля, Эрих, я сейчас приеду и убью тебя. Рассказывай уже, что случилось, – Трюмпер ревел раненым зверем. – Дело в том, что сегодня уже двадцать пятое декабря… Рождество. Поздравляю тебя, кстати… Разборка с Эккертом была вчера, в то время, на которое и договаривались. – Я что проспал весь вчерашний день?! Чё ты несёшь? Как такое вообще возможно?.. – Нет, Том… Ты ничего не просыпал. Ты вчера проснулся, оделся и пошел на разборку. Один. Нас не разбудил. Когда мы тебя догнали за заправкой, ты уже вовсю махался с кабаном и его кабанчиками. Эта сука все-таки пришла не одна. Я как чувствовал… Но не волнуйся, ты так справился, что было любо дорого посмотреть. Я давно такого побоища не видел, особенно, если учесть, что ты был один против трёх… – А почему я этого не помню?.. – Понимаешь… Наверное, это я виноват. Позавчера, когда все разошлись, мы на кухне сидели. Помнишь?.. Я еще для всех яичницу с грибами приготовил?.. – Ну, помню. Мы еще шампанское пили. Только не говори, что такие провалы в памяти случаются от стакана шипучки. Причем, даже неполного… – Нет, дело не в шампанском. Дело в яичнице. Точнее в грибах… – Ой, бля, – Трюмпер схватился за голову, – это что были непростые грибы? Галлюциногенные?.. Ты совсем охуел?.. А если бы я ласты склеил?.. – Да это не так страшно, не преувеличивай, – в голосе Эриха мелькнула обида профессионала, оскорбленного неверием в его профессионализм, – к тому же, мы должны были эту яичницу съесть впятером. Нам бы просто было весело и всё… Но ты, очевидно, был голодный. Или нервный. Съел не только свою порцию, но еще и у пацанов, а после полирнул это всё шампанским. Вот что-то в тебе и перемкнуло. – Охренеть… – Но ты не беспокойся. Всё было хорошо. После того, как ты почистил площадку на стоянке мордой Эккерта, в остальном ты вел себя вполне адекватно. Ну, почти… – Что значит почти?.. – Ну, никого не убил, ни с кем не поссорился, даже наоборот, – Том отчетливо расслышал усмешку. Это напрягало. – В каком смысле наоборот?.. – А ты точно ничего не помнишь?.. Ну, там, когда домой пришел? С кем? Что делал дома?.. И так далее. Отдельные картинки, плавающие в пространстве туманных воспоминаний, постепенно начали складываться в осмысленный пазл. Вспомнились странные слова матери. Как она сказала?.. Твой молодой человек. И намеки Эриха... Значит, он вернулся домой не один. И это видели все. И друзья, и родители, и, возможно, враги… Пусть теперь у тебя будет все хорошо. Ага, будет, как же… По квартире распространилось отчетливое эхо от хлопнувшей двери в ванной комнате. Кто-то тихо шёл по коридору в сторону, где находился Том. – Я перезвоню, – парень резко сбросил звонок. Шаги приближались и становились все слышнее. С каждым дополнительным шорохом в коридоре, момент истины казался всё более неотвратимым. Том сел на кровать и уставился в одну точку. Чтобы сейчас ни произошло, ему нужно было всё вспомнить и всё понять. Даже, если понимание – это последнее, что потребуется в сложившейся ситуации. Дверь скрипнула и приоткрылась. В комнату вошел Билл Каулитц.