Истории, которых никогда не было

Они встретились в университетской столовой – четверокурсник режиссерского и первокурсница актёрского. И сразу – фейерверки, искры, горячие поцелуи. Он никогда не торопил её, хотя часто ругал за опоздания. И всё-таки он позволял ей опаздывать. Милана хорошо знала, что всё, что он не позволял, он быстро пресекал. Ей было хорошо с ним, и она даже полюбила его – да, сначала это была просто страсть, но потом – гораздо серьезнее. И как только случилось это “серьезнее”, она начала бояться. За него, за себя, за свои чувства и за его чувства. И из-за её страха их отношения были донельзя нестабильными. Милана просто приходила в квартиру, в которую с трудом упросила его переехать, наливала воду в большую кастрюлю и ставила её на печку. А потом ей в голову приходила мысль – а может, он не любит меня? Тогда она заканчивала приготовление ужина и уходила в спальню, чтобы, обняв подушку, поплакать. Он вскоре тоже приходил – неторопливо ел на кухне, пока она сдавленно рыдала в подушку, шумно вздыхал (она слышала этот вздох каждый раз) и шёл к ней. Немного поколебавшись у входа (чем дольше они жили вместе, тем меньше он там стоял), он подходил к ней, обнимал её за плечи и ложился рядом. Он ничего не говорил, просто обнимал её, и она переставала плакать. Она понимала – он её любит. Переворачивалась на другой бок и целовала своими горячими губами его холодные. Этого хватало на пару дней, может, на неделю спокойствия. Но потом всё повторялось. Милана, вне всяких сомнений, чувствовала, что она под защитой. Но его холодность пугала и давала множество поводов для сомнений. Она ревновала. Она плакала и обижалась. Но сцен не устраивала. Она шла к нему навстречу, но чем больше она старалась, тем больше он отдалялся. Потом стал задерживаться и пропадать с друзьями – боулинг, поход, рыбалка. И всё – без неё. А потом даже без спроса. Вот тогда и не выдержала. Тогда и полетели тарелки. Он слушал её, и она видела, как белеют костяшки его пальцев в сжатых кулаках. Она понимала, что балансирует на грани, но в порыве злости её это забавляло. Она что-то кинула в него – кажется, очередную тарелку – и в ужасе замерла. Секунды, пока предмет летел, оказалось достаточно для того, чтобы вся злость ушла, как вода уходит от берега в отлив, и пришло осознание. Она перегнула палку. Что же она наделала, что же она наделала… Тарелку он поймал. Аккуратно поставил на стол, резко встал, подошёл к ней, замахнулся, но ударил не её, а стену рядом с её головой. Он говорил ей, что не может терпеть, когда на него кричат, не терпит истерик, а она и не порывалась – ей самой не хотелось ни кричать, ни кидаться в него тарелками. Он говорил ей, что есть слишком много вещей, которые он не готов простить – и педантично перечислил их все ещё в самом начале их отношений. А ещё он говорил, что не так больно уйти, как остаться и терпеть. Не так больно вырезать человека из своего сердца, чем терпеть его и просто позволять ему играть со своим сердцем. И он всегда был верен своим словам. И потому спокойно собрал свои вещи и ушёл. Она почувствовала, что больше никогда его не увидит – так и случилось. Через пару недель она попыталась разыскать его, но узнала, что он перевелся в столицу. Для него это не было сложностью – талантливый ученик, давно звали. И потому в ту ночь, оставшись в одиночестве в неожиданно огромной двухкомнатной, которая всегда казалась ей такой тесной, она просто опустилась на пол и надрывно рыдала, не сдерживая ни своего голоса, ни своего тела – после она ещё неделю не появлялась в университете, ожидая дня, когда царапины на лице заживут. Она плакала, не сдерживая своей души, плавящейся и разрывающейся на части, плакала, пока луч рассветного солнца не коснулся её опухшего от слёз лица.