Истории, которых никогда не было

К тому моменту, как ей поставили этот весьма странный диагноз, она уже написала и опубликовала восемь книг. Девятую дописать так и не пришлось – сложно писать, когда ты в любой момент можешь забыть всю свою жизнь. Решилась она сразу – что долго думать, если ты вот-вот можешь навсегда забыть все свои мечты. За неделю расправилась со всеми делами, глотая таблетки в огромных количествах. Купила дом в глуши. Собрала все книги в доме. Попрощалась с родителями. И уехала. Денег у неё было много, хватало даже на то, чтобы раз в два месяца к ней приезжал врач с запасом еды. Таблетки она перестала пить сразу же, как переехала – они довольно токсичны, и принесут больше вреда, чем пользы. Она решила, что лучше прожить долгие годы без памяти, чем месяц с грузом воспоминаний о том, какая жизнь была, и мечтаний о том, какой она уже никогда не будет. Сначала ей казалось, что ничего не происходит. Что, возможно, ей поставили ложный диагноз. А потом она просто осознала, что сидит в кресле, и не понимает, где находится. По оставленным ей же запискам и календарю она кое-что узнала о себе. Имена её родителей, свой возраст, то, что раз в два месяца будет приезжать врач. Но всё это казалось каким-то чужим. Неестественным. Та прошлая она вообще мало что о себе написала. Просто оттого, что даже не сочла такие вещи, как собственное имя, важными. Это и впрямь не было важным. За годы болезни она придумает себе множество всяких имён. А врач будет называть её так, как она в очередной раз представится – ему будет уже всё равно, когда он поймёт, что никак не сможет её обокрасть. А он попробует. И не единожды. Её досуг всегда был занят книгами. Телевизора в доме не было – она из прошлого не хотела никакого телевизора в доме на краю света. Поэтому она выходила на веранду, садилась в плетёное кресло и читала. Изо дня в день, изо дня в день. Более всего ей нравились книги Марии Ранчиковой. Она всегда удивлялась, как мысли автора совпадают с её собственными. Эти книги сильнее всего проникали в душу, потому что слова были как будто её. Они и были её. Просто она этого не помнила. У той Марии, которая помнила всё, отношение к своему творчеству было не лучшим. Она всегда считала, что может гораздо, гораздо больше, и никогда не бывала по-настоящему довольна своими работами. Или бывала, но просто отказывалась признавать это, потому что в глазах общества подобное могло бы показаться тщеславием? А может, она не любила свои работы просто потому, что большинство творцов плохо отзываются о своих работах, и будет лучше не выделяться? Она не могла в самом деле так думать. Возможно, ей просто казалось, что она в самом деле так думает. Потому что стоило убрать из своей жизни всех других людей, кроме книжных, и она уже считала своё творчество гениальным. Правда, не помнила, что это её творчество. А люди по всему миру продолжали читать и спорить: как и всегда, одним нравилось, другим нет. А где-то юный художник разрезал ножом холст, не зная, что позже искусствоведы назовут эту потерю одной из величайших потерь в мировом искусстве.