Истории, которых никогда не было

— Твоя жена — прекрасная Беатрис! Чего тебе ещё нужно, друг? Двое мужчин сидели в креслах, обитых красным бархатом. В камине мирно потрескивали угли. В комнате было жарко и пахло дорогим алкоголем. — Неужели она тебе изменяет? — продолжал мужчина, заметив, что друг, застывший в кресле, будто каменная статуя, не торопится отвечать. — Да нет, не изменяет… — бесцветным тоном проговорил второй. Ну, хоть живой! Хоть отвечает, хоть пошевелился! — Да если так, ты не скрывай, никто же смеяться не будет, вместе найдём управу — и на твою Беатрис, и на этого поганца! Ты их видел? Она рассказывала? — Да что ты всё об изменах! — раздражённо воскликнул второй, рассекая резким взмахом руки воздух, — Не изменяла она мне. — Ну, в чём тогда проблема? Она верна тебе. — Да лучше бы она изменяла! Тогда бы я знал, что она вообще способна любить! Мужчина подскочил на месте, и если бы кто в ту секунду взглянул на его лицо, то увидел бы обиженного мальчишку, а не взрослого, богатого, уважаемого господина, каким он признавался на протяжении уже практически десяти лет. Его друг смотрел на него, но не на лицо, а на руки, активно перемещающиеся в воздухе. — Ты её любишь, она твоя жена, и она тебе верна. Что не так? — искреннее непонимание, прозвучавшее в вопросе друга, поразило его. Неужели так? Неужели его другу и в самом деле было достаточно всего лишь обладать тем, чего хочешь? И никакой отдачи? Да разве ж это радость? Ему, Леону, никогда не было достаточно просто обладать. Это было скучно и слишком просто. А что Николас? Он уже не мальчишка. У него тоже жена, дети. Неужели ему хватает просто того факта, что они у него есть? Или они любят его, и он просто не знает его, Леона, боли? Спрашивать об этом не хотелось. Не знает — значит, и не узнает. Для друга Леон не желал несчастий. — Да, Беатрис — моя жена. Она мне верна, верна мне одному. Но она мне не принадлежит, понимаешь? Она вообще никому не принадлежит. От этой простой и безмерно точной мысли хотелось рассмеяться. И почему подобные слова приходят только так — в минуты разговора? Почему ему, Леону, всегда приходилось говорить с кем-то, чтобы разобраться в себе? Он не мог припомнить ни единого случая, когда это происходило в одиночестве. — Она холодна и смотрит так, будто меня и вовсе не существует. Стыдно признаться, но однажды она так вывела меня из себя этой своей отчуждённостью, что я ударил её — не сильно, но всё равно тут нечем гордиться — ударил женщину! А она просто встала, оделась и ушла. Не заплакала. Не накричала. Просто встала и оставила меня одного в нашей спальне. — Я удивлён, — проговорил Николас, нахмурившись, — А я-то думал, что она — дикая и страстная женщина, как и все испанки. Леон всё-таки вскочил со своего кресла. Глаза его были широко распахнуты, рот растянут в широкой улыбке, лицо его светилось, но не радостью. Ну конечно! Он понял! Спасибо, Николас — ты всегда помогал! — Вот именно! — воскликнул Леон, усмехнувшись, — Она дикарка! Ведь это дикость — чтобы женщина принадлежала самой себе!