Побратим змея

      ...Мы же говорили, братик...       ...Неприятности не только от нас...       ...У каждого свой мрак...       ...Что сделаешь со своим?..       ...Нет, братик, нет, мы же не наигрались!..       Сон, заявляющий свои права на реальность. Реальность – она здесь, в Запретном лесу, в самой нехоженной его части. Она и дальше – на Пустоши, в Озере, в Горах и за ними... Глубокая, непостижимая, насквозь живая, дышащая... Такая, что кровь кипит от одной мысли о ней... Сокрушающе прекрасная Реальность...       А сон... Сон – это селище, смертные, лежащие на берегу реки... И двое тех, кто на ногах – видится, воздух между ними сейчас начнет полыхать молниями... Это тоже сон, далекий, где-то на самой грани сознания... Пусть бы он там и оставался – так далеко он еще переносим... Так почему он так быстро растет? И кто позволил ему заполонить Реальность?..       Тишина, потревоженная шорохом быстрых удаляющихся шагов, стала откровенно давящей. Никто из Рода так пока и не поднялся с земли – то ли из страха нарушить приказ духов, то ли от смутного ощущения, что бурю, которая вот-вот грянет, лучше и вправду переждать лежа. Причем желательно в хижине. И спрятав голову под лежанку.       Минуты, однако, проходили, а буря так и не начиналась. Внемлющий, поднявшийся с земли при виде стоящего вождя, продолжал неподвижно стоять у кромки воды, опустив голову, нервно переплетя пальцы рук. Он так ничего и не сказал – ни вождю, ни Роду – и гнетущая пауза все длилась и длилась...       Первым не выдержал старейшина Румар, в котором напряжение от создавшейся ситуации мешалось с тревогой за старого друга: ему было очевидно, что чтобы покинуть берег Ближней, напрямую ослушавшись Взывающего (или Как-Там-Его), вождь должен был находиться на грани, просто на грани.       – Вз... Внемлющий?.. Все, что ли?       Тихий голос старейшины в царившей тишине, услышали буквально все. Услышали – и безмолвно присоединились к вопросу.       – Все. Действительно все, - судя по погасшему, какому-то неживому взгляду, Внемлющий имел в виду нечто куда более масштабное, чем обряд – но и к текущей ситуации ответ подошел.       Рослые начали подниматься на ноги, тихо переговариваясь, бросая несмелые взгляды на вновь замершего, словно в ступоре, Кныша, неловко переминаясь с ноги на ногу, не решаясь ни уйти, ни остаться. Затем все же засобирались, понемногу возвращаясь в селище. Тур, пробравшись сквозь толпу, подошел было к Внемлющему – но тот отстранился, глухо пробормотав:       – Нет. Потом. Сейчас не трогай меня. Даже ты – не трогай.       – Уверен? – Тур взглянул на него с сомнением: таким подавленным и одновременно напряженным, словно готовая вот-вот лопнуть струна, он Кныша, пожалуй, еще не видел и предчувствовал, что такое состояние его может обернуться бедой.       – Уверен. Иди давай. Скоро начнется пир.       Тур пожал плечами, но решил все же не спорить: чай не ребенок, хочет побыть один – его право. Он широко зашагал по тропинке, ведущей в селище – и уже не увидел, как Внемлющий без сил опустился на влажный речной песок...

***

      Говоря о том, что пир начнется скоро, Кныш несколько преувеличил. На самом деле, после проведения положенных обрядов на окраине селища только начинали разводить несколько больших костров, в дополнение к Общему. На них, когда прогорало достаточное количество дров, водружали несколько оленьих и кабаньих туш, и лишь когда те были готовы, начинался собственно пир. Происходило это, как правило, уже незадолго до заката – однако поселян это совершенно не огорчало: на Летние Проводы даже детям разрешали засидеться допоздна – а уж молодежь и взрослые с удовольствием проводили в танцах, играх и угощениях всю ночь, расходясь по хижинам лишь с первыми посланцами Лучезарной.       В этот круговорот пир, несмотря на странный обряд и открытое столкновение вождя и Внемлющего, отменять не стали, тем более, что Марух в компании старейшины Румара вскоре присоединился к поселянам, и, кроме несколько большей, чем обычно, бледности, ничто не говорило о том, что с вождем что-то не так. Кныша пару раз замечали то тут то там, и, хотя никто не смог поговорить с ним толком (а по правде говоря, и желающих на это дело не находилось), было очевидно, что раз живой и где-то поблизости – значит, взять себя в руки все же сумел. Стало быть, сцена, разыгравшаяся на берегу Ближней, если и получит продолжение – то хотя бы не такое смертоубийственное, как все поначалу опасались.       Утвердившись в этих мыслях, Рослые повеселели и активно занялись непосредственными приготовлениями к празднику. Когда же мясо на кострах испеклось, наполнив селище густым вкусных запахом, а над долиной разлились сумерки, веселье вступило в свои права.       – Считается!       – Не считается!       – А я говорю – да!       – А я говорю – нет!       Голоса Яйи и Черного Лиса звенели в воздухе, а их переругивание смешивалось со смехом слушателей.       Речь шла о последнем мяче, то ли заброшенном (по версии девочек), то ли нет (по версии мальчиков) за территорию мужской команды. Мяч был решающим, и спор становился все более яростным.       – Хватит уже! – вмешательство Анхэ, произошло, кажется, в последний момент перед дракой. – Мужчинам и женщинам вовсе не обязательно соревноваться между собой, доказывая, что кто-то лучше или хуже. Хорошо, когда они вместе, ведь они друг другу необходимы. Поэтому не будем ругаться, скажем, что победили все – а Яйю с Лисом отправим за нашими орехами – и чтоб не растеряли и не растащили по дороге!       Упоминание об орехах, – растолченных, перемешанных с медом (Вайг и Вран со времени похода за ним щеголяли практически одинаковыми пчелиными укусами) и разделенных на небольшие лепешки свело спор на нет, и добытчики под одобрительный гул отправились за лакомством в лекарскую.       Анхэ, довольная, что смогла пресечь свару, окинула взглядом селище. Праздник, несмотря на утреннее происшествие, явно удавался: поселенцы угощались, смеялись, кое-где начинала звучать музыка, а значит, не за горами были и танцы. Хорошо! Хороший, добрый, веселый и беззаботный праздник, оканчивавший поистине удивительное, благодатное лето!..       – Скажи, Мирн!..       – Да ладно тебе...       – Да скажи, говорю! А то я сама скажу!       – Да что тут...       – Анхэ, а Мирн песню сочинил!       – Правда? – красавица с искренним интересом взглянула на парня. – Споешь?       – Да не надо...       – Еще как споет! Он знаете, как поет красиво! Давай!.. – Кера подтолкнула Мирна в плечо, и тише добавила: – Как тогда, когда мне пел...       Анхэ понимающе улыбнулась: кажется, ее прогнозы относительно этой парочки начинали сбываться. Остальные подростки подтянулись ближе, тоже заинтересовавшись.       – Да ну что тут... О, орехи принесли!       Принесенное лакомство, которым Яйя с Лисом успели уже угостить и других поселян, охоты приобщиться к творчеству, однако, не убавило, скорее наоборот: ведь, когда на языке вкусно, послушать что-то приятное еще больше к месту!       – Пой давай! – распорядился Вран. – А то Кера решит, что ты заяц!       Все засмеялись, – но шуточный аргумент оказался решающим, и Мирн запел.       Подростки всегда поют о любви – пусть даже они пока и почти ничего о ней не знают. Еще они поют о неведомом – духах, героях и тех, кто жил давным-давно... О чуде. О надеждах. О смелости – и о награде за нее.       Но редко кому удается вплести все эти темы в один замысловатый, но оттого не менее точный и красивый узор. Мирн действительно был щедро одарен духами: простая, но в то же время глубокая мелодия, трогающие слова и сильный приятный голос рождали ощущение волшебства. Да по сути это оно и было.       Анхэ вместе с остальными заслушалась, мечтательно глядя перед собой, не замечая, как к их компании потихоньку подтягиваются и взрослые поселенцы... Пение Мирна зачаровывало, увлекало и вело за собой – так мощно и уверенно, что слушатели не замечали уже ничего вокруг...       ... В том числе и Тура, также прислушивающегося к напеву.       В том числе и янтарного блеска в его глазах.