Побратим змея

      К пиру в честь рождения чада Ёля готовились дружно и сообща: сам вождь Шох, нарушив очередность, отправился с другими мужчинами на охоту, чтобы добыть дичи для праздника. Поселяне, узнав об этом, только одобрительно кивали: вот такой он, их глава: о Роде заботится не потому, что достойнейшим выбрали, а потому, что все соплеменники ему хороши, и о каждом из них он спешит подумать. Другой бы может, сделал, чего обычай предписывает – да и все на этом. Вождь Шох же всегда старается делать добро с избытком, сверх необходимого, так, чтобы не только не возникало ни в чем нужды, но и оставалось хорошего про запас – делиться с другими.       Не то, чтобы при вожде Марухе было хуже. Но заботливую и в то же время твердую руку молодого главы успели оценить все.       Костры разложили, вопреки обычаю, едва ли не на рассвете: по традиции пир в честь новорожденного должен был завершиться до наступления темноты, чтобы никакие злые силы, скрывающиеся под ее покровом, не могли повредить ни дитяти, ни кому бы то ни было из других участников праздника. Кроме того, на пиру в честь называния нового члена рода детям щедро раздаривали сладкие корешки: не ради баловства – а чтобы вся жизнь новорожденного была сладкой и радостной.       Этой же цели должно было служить и его имя – однако несколько в ином смысле. Поселяне верили, что имя, отражая суть Рослого, делает его видимым, настоящим, присутствующим в жизни смертных и в глазах духов. Оно же позволяло Рослому отыскать путь к самому себе, стать в наибольшей полноте тем, кем ему было суждено быть, найти себя. Именно поэтому имя давали родители, лишь мельком взглянув на свое чадо: первое впечатление от него ценилось очень высоко, считаясь моментом прозрения, когда родительский разум и, соответственно, взгляд, еще не замутнен надеждами, ожиданиями или опасениями в адрес чада. В этом смысле весьма важным было то, что мужчина видел своего отпрыска, только закончив буять: в том состоянии, когда дух его еще не совсем возвратился в тело и лишь учился заново жить в обычных рамках и оценках.       Выбранное имя хранилось в строжайшей тайне до самого называния его перед Родом и духами, так же, как и молодая родительница с чадом в это время не покидала лекарскую: внутри нее, благодаря стараниям Знающей, ей не грозило никакое зло. Узнавали его лишь непосредственно во время обряда, когда молодые родители в один голос произносили его перед соплеменниками, представляя свое дитя, затем его же повторяли вождь и Внемлющий – первый, словно откликаясь от имени Рода, давая понять, что новый соплеменник увиден Рослыми и является теперь одним из них; второй – таким же образом делая его видимым для добрых духов.       На сей раз обряд оказался неожиданно дополненным: после того, как Кныш представил новорожденного бессмертным, в центр круга, где они стояли, целеустремленно выбралась Айрат (на сей раз без своих отпрысков), и поднявшись на задние лапы, решительно сунулась носом к лежащему на руках Кныша младенцу, тщательно его обнюхивая. По толпе Рослых прокатился резкий судорожный вдох: хоть родичь и стала за прошедшие круговороты всеобщей любимицей, – но того, что она дикий зверь, никто не отменял. Сердца многих поселян забились быстрее, а Ёль и стоявший рядом с Внемлющим Шох машинально потянулись за ножами, висевшими у пояса.       Ничего плохо, однако же, не произошло. Родичь, познакомившись с новым для нее существом, осторожно коснулась носом его щечки, а затем, опустившись на все четыре лапы, благовоспитанно вернулась в толпу. Поселяне расслабились, страх уступил место радостному волнению: необычное происшествие наверняка не было случайным! Кем же станет это дитя, признанное и обласканное дочерью Великого Предка?..       Волнение достигло апогея и смешалось с каким-то мистическим чувством – полу-жутью, полу-восторгом, когда негромкий шепот толпы перекрыл голос Внемлющего:       – Привет тебе, Рад, пасынок Хранителя!       Рослые, как один, примолкли: судя по уже хорошо знакомому им пристально-рассеянному взгляду, приветствие это прозвучало от имени духов. А значит – все правда: они действительно видят и слышат то, что происходит в селище! Стало быть, это не пустой обряд, до которого бессмертным нет никакого дела! Уже одно это будоражило – а уж о смысле приветствия и вовсе приходилось только гадать да дивиться: пасынок Хранителя, то бишь самого Великого волка! Кто-то настолько важный, что и сами духи не посчитали зазорным прийти и приветствовать его!       Что же, в любом случае, знак, несомненно, добрый. От личного покровительства Волка никому худа не бывает! Эта мысль явно приободрила поселян, и те, дождавшись окончания обряда, с энтузиазмом двинулись к пиршественным кострам.

***

      Кныш, хоть и был порядком утомлен после обряда называния имени, в котором он все же решился позволить духам «поиграть», свое намерение сразу после него укрыться в своей хижине так и не исполнил. Вопросов, связанных со случившимся, как и ожидалось, было много, – и проигнорировать их было бы откровенно неправильно. Потому Внемлющий задержался у костров, сначала долго беседуя с Миру и Ёлем (в результате этой беседы оба мужчины смогли с облегчением убедиться, что после родов мнительность новоиспеченной родительницы куда-то сама собой испарилась); а затем – отвечая на вопросы других поселян и поддерживая то тут, то там завязывавшиеся разговоры о происшествии и о духах в целом.       Время пролетело незаметно, и когда он вспомнил о том, что собирался к себе, над селищем уже сгущались сумерки. Именно в них взгляд Внемлющего выхватил фигуру вождя Шоха, вопреки обыкновению, стоящего в стороне от остальных соплеменников и выглядящего, казалось, устало, понуро, и, в отсутствии рядом с ним даже Анхэ, – как-то одиноко.       Кныш нахмурился. Подойти и узнать, не случилось ли чего? Но что могло случиться такого, о чем никто бы не знал? Весь восход все они провели вместе, на виду друг у друга – если бы что-то произошло – об этом было бы известно. Может, вождь просто, как и он сам, устал? Он же еще прошлым восходом на охоте был... И все же что-то не давало Кнышу спокойно отправиться домой, оставив вождя наедине с его мыслями...       – Вождь, тебе все хорошо?       Шох обернулся на голос, и даже в свете костров было видно, что лицо у него бледное и осунувшееся.       – Что?.. Да, мне все хорошо. Я просто... Думал.       Кныш едва заметно кивнул, словно подтверждая что-то для самого себя: с этой фразы его соплеменники частенько начинали долгие и обстоятельные беседы с ним.       – Скажешь, о чем? – на всякий случай уточнил он – хотя и был почти уверен в том, какой получит ответ.       – Да просто... Грустный праздник какой-то. Для меня, во всяком случае.       – Что так? Вон и Фиа твою называли...       – Да не в том дело, что называли... Я... Я тут Тура вспомнил... – он склонил голову, прикусывая губы в попытке справиться с волнением. – Всю эту историю с изгнанием, и о том, как его хотели имени лишить. Видишь, о чем я? Раз дали имя, так и забрать ведь можно... Тяжело это как-то.       – Скучаешь по нем? – Кныш постарался, чтобы голос его звучал ровно, и искренне порадовался, что не желающий выдавать своих переживаний Шох смотрит в сторону и не может видеть его лица.       Выбор перед Внемлющим действительно стоял непростой. Что будет, если вождь узнает о возвращении друга? Ответа на этот вопрос он не находил, но одно мог сказать точно: ситуация в этом случае станет другой – но отнюдь не более легкой и ясной.       – Ну как скучаю... – Шох неопределенно повел в воздухе рукой. – Не то, чтобы каждый восход слезы лью. Просто... Я хоть и сказал тогда, что главное для меня – найти ответы о себе, а не о Туре – а все же в той истории еще всего-всего неясного было... Вот до сих пор и думаю, верно ли я поступил. То, что он натворил – жуть жуткая, это я не спорю... А все же – друга, вот так, в лес, на смерть... Нехорошо тоже. Вот это «нехорошо» меня и грызет. Вроде начнешь думать да по уму прикидывать – ну не было у меня другого выхода. Ни в Роду его оставить, ни самому с ним идти... Да он бы и сам такого не допустил... Вроде все и верно. А сердце сжимается. Видишь, о чем я?       – Вижу, – Кныш помолчал, чувствуя, как крепнет в сердце решимость: пусть все и не станет проще – но и оставлять вождя в неведении просто подло!..       Кроме того...       ...Он здесь не навсегда, брат, ты ведь помнишь?..       – Вернулся?.. – на лице Шоха, выслушавшего эту новость, застыло странное, нечитаемое выражение. Лишь самые близкие ему Рослые, изучившие его досконально, знали, что таким он бывал лишь тогда, когда его обуревали слишком сильные и сложные чувства, которые попросту не могли в одночасье выйти наружу. – Когда?       – Сразу после Восхода Холмов.       – После Восхода Холмов... – молодой вождь снова замолчал, неподвижно глядя перед собой. Кныш, стоявший рядом, так и не мог понять, что тот думает и чувствует из-за этой новости.       – И... Где он сейчас? – наконец нарушил молчание глава Рода.       – В Запретном лесу.       Внемлющий старался отвечать коротко и по существу: слишком хорошо чувствовал, в каком замешательстве и даже смятении находится его собеседник. Лишние подробности ему пока ни к чему. Скоро первый шок от услышанного пройдет, – тогда можно будет рассказывать более детально.       В самом деле, спустя какое-то время он заметил, что скованная, напряженная фигура его собеседника начала словно оттаивать. Молодой вождь глубоко вздохнул, затем, приглашающе кивнув ему, медленно направился к выходу в Ближний лес: на площадке, несмотря на то, что пир заканчивался, оставалось еще довольно много Рослых, и вождь, видимо, не хотел, чтобы свидетелем их разговора вольно или невольно стал кто-то еще.       – Так... Что... Как он?.. – когда они вышли на опушку, негромко спросил он, и, видимо, сам осознав, насколько расплывчато и невнятно звучит этот вопрос, добавил: – Я правда не знаю, о чем спросить. Я даже что чувствовать, не знаю. У меня полный бардак – что в голове, что в сердце. Ты... Ты можешь просто рассказать мне то, что я, по-твоему, должен знать? А потом я смогу уточнить то, что мне останется неясным.       Настала очередь Кныша задуматься.       – Он изменился, – наконец негромко произнес он. – Ты ведь помнишь, когда он уходил, то не был больше Рослым. Теперь он и не смертный больше. Эти круговороты он провел в Потусторонних горах. Искал ответы о том, кто он, искал свой путь... И в результате стал тем, кем ему было суждено стать.       – Так он – дух теперь? – в голосе Шоха слышалось потрясение. – Но как это возможно?..       – У меня не на все есть ответы, вождь. Даже у Тура, наверное, их нет. Мне видится, что здесь лучше не пытаться постичь то, что смертным видеть не дано. Лучше просто принять как то, что есть.       – И... Что делать теперь? Дух или нет – но он был изгнан. Я не могу позволить ему вернуться.       – Он этого и не хочет. Теперь Запретный лес для него – больше дом, чем наше селище. Он не перейдет Белую границу. Но...       – Что – но?       – Ее можешь перейти ты. Если бы ты захотел, я проводил бы тебя к нему. Он был бы рад повидаться.       Шох опустил голову, отводя глаза.       – Я не знаю... – наконец глухо пробормотал он. – Это... Наверно, это для меня просто слишком странно. Я знал его Рослым – и мне, пожалуй, слишком дороги эти воспоминания о нем. Теперь я знаю, что он жив, и что теперь ему, видимо, ничего не грозит. И, наверное, это именно то, что я хотел о нем узнать. Я рад этому – но не знаю, нужно ли мне его видеть.       – Несмотря на все изменения, он все тот же, – мягко заговорил Кныш, подходя к нему поближе. - Он все так же любит свой Род. Твоему сердцу не из-за чего дрожать перед ним. Он не причинит вреда – ни тебе, ни кому бы то ни было еще.       – Кто сказал, что у меня сердце дрожит? Я просто... Не готов увидеть его сейчас. Возможно, позже, когда я свыкнусь со всем, что ты мне сейчас рассказал. И в любом случае, ты хорошо сделал, что не скрыл этого от меня, – он коснулся рукой груди.       Кныш коротко кивнул.       – Я не смог бы этого от тебя скрывать, ты ведь его лучший друг.       – До сих пор? – грустно спросил Шох.       – Конечно. Я ведь говорю, несмотря на все изменения, он все тот же. Сейчас даже, пожалуй, он ближе к себе-настоящему, чем был, когда жил с нами. И конечно ты ему друг, как и раньше. Но меня другое беспокоит: нужно ли нам сказать кому-то еще? Кроме нас двоих сейчас об этом знает только Ёль. Я водил его за Белую границу – он хотел спросить у Тура кое о чем...       Шох задумался.       – Сложный вопрос... – наконец протянул он. – Совершенно ясно, что не нужно говорить всем.       Кныш согласно кивнул.       Шох помолчал, затем продолжил, понизив голос:       – Сказать ли Маруху?       Лицо Внемлющего приняло озабоченное выражение.       – Я тоже об этом думал. И не могу найти ответа. С одной стороны, может, он захотел бы его увидеть и примириться... Но...       – Но его жизнь только-только хоть как-то наладилась, – с пониманием кивнул Шох. - Я знаю, что ты передал ему нож Тура. Благодаря ему он сможет вспоминать сына... И в последнее время вроде стал даже меньше переживать из-за того, что случилось. Может, считает себе Тура умершим – так и пусть считает?..       Кныш отрицательно качнул головой.       – Он спрашивал меня об этом перед Восходом Холмов, и я сказал, что Тур вовсе необязательно умер. Потому он и не в Холмах предков о нем вспоминает. Он знает, что он может быть жив.       Шох нахмурился.       – Значит, эта история для него не закончена.       – Именно. И... Ты должен знать кое-что еще. Тур не всегда будет в Запретном лесу. Я не очень ясно увидел, о чем он говорил – но важно то, что скоро что-то случится. Что-то, связанное с танцем Светлоликого и Лучезарной.       Взгляд вождя стал тревожным и напряженным, поэтому Кныш поспешил продолжить:       -- Тур говорит, что Роду это не причинит никакого вреда. Скорее наоборот, позволит увидеть все не таким, как мы видим обычно. Но для него это будет моментом, когда... Когда он уйдет в мир духов. Окончательно. Навсегда. Видишь?.. – он замолчал, чувствуя, что, несмотря на все попытки оставаться спокойным и говорить об этом отстраненно, голос начинает дрожать.       Шох глянул на него понимающе и сочувственно.       – Это будет тяжело для тебя, верно?.. Ты так долго его ждал, переживал, когда его изгнали... Или... Или ты хочешь пойти с ним?       Кныш неопределенно пожал плечами, отводя глаза.       – Я бы с радостью, – наконец ответил он. – Но почему-то, когда я говорил Туру, что последую за ним, куда бы он ни пошел, он явно был не рад этому. Я не смогу сделать это ясным для тебя – я и сам не вижу, почему так. Но, думаю, если Тур считает такое решение неверным, значит, так оно и есть. Он всего теперь знает-знает... – Внемлющий усилием воли вернулся к спокойному и деловитому тону. – Но речь не о том сейчас. Я рассказал все это тебе для того, чтобы ты видел: какое бы решение мы ни приняли, принимать его нужно быстро.       Шох кивнул, лицо его из печального и тревожного на глазах превращалось в задумчивое.       – Ты хорошо сказал, – наконец сказал он. – Я буду помнить об этом – но мне видится, что было бы неправильно решать что-то прямо сейчас. В этот восход и так было новостей-новостей и впечатлений-впечатлений. Но мы вернемся к этому разговору, очень скоро вернемся.       Внемлющий согласно кивнул и побрел в свою хижину, стараясь не замечать хора голосов, звучащих в голове.       ...Почему, почему ты всегда останавливаешься на полпути, брат?..