Хотел бы я, чтобы было все во сне

За то время, что Мерлин жил в стремительно меняющемся мире, он сотни тысяч или даже тысячи тысяч раз представлял, как впервые встретит Артура, как расскажет еще молодому парню, что такое магия, поведает ему о его великой судьбе, о предназначении. Он представлял себя дряхлым ворчливым стариком, к которому будет прислушиваться будущий король, который будет его уважать, который будет его любить как наставника …который не оставит ему надежды терзаться неведением. Первую сотню лет после своего первого бегства Мерлин развлекал себя разговорами с пустотой, с воображаемым Артуром, с невидимым Килгарой, с призраком Гвеневры. И когда сумасшествие уже постучалось в его череп, Мерлин бросил это дело, потому что зияющая дыра от этих пустых разговоров не становилась меньше, только глубже и все чернее. И тьма стала вглядываться в него. Иногда Мерлин разрешал себе радоваться жизни, знакомился с людьми, совершал какие-то научные открытия, бегал от неверующих, просвещал жаждущих. И каждый раз за подобный акт любви с жизнью он чувствовал глубокий стыд. Почти осязаемое чувство вины охватывало его, за то, что провинился перед Гвен, что не смог обеспечить Камелоту более долгую и, однозначно, более счастливую жизнь. Он видел, как меняются века, он видел, как перерождаются поколения, как устанавливаются новые рода. Но Мерлин, рожденный магом, дышавший волшебством, всегда оставался тем, кем был на самом деле – ждущим Короля. Мерлин хотел бы кричать, хотел бы бояться, хотел бы злиться, но чужая кровь на собственных ладонях всегда приходила к нему во сне, когда он был почти на грани, когда он уже стоял над выкопанной самому себе ямой, когда не видел впереди ничего кроме тупика. Кровь холодила пальцы, а гладкие края звеньев кольчуги впивались в кожу; потухающий взгляд и опускающиеся веки, чуть синие губы на солнце зарождающегося дня. «Во всем только твоя вина, Мерлин», - говорил он себе миллиарды раз, не способный отпустить. Когда живешь слишком долго, слова становятся твоей сутью, когда боишься скоротечности жизни людей, твой внутренний голос становится твоим единственным собеседником. И этот юный, смешливый, огорченный и виноватый мальчишка единственный, кто говорит все слова безмолвным голосом в твоей голове. Уверенный голос Мудрости ничто, когда отчаянно ревет Молодость, и как бы ты не глушил, как бы глубоко не прятал этого человека внутри себя, он всегда будет рваться наружу, всегда будет срывать мясо с пальцев, требуя свободы из этой темницы подсознания. Мерлин знал свою Судьбу, он знал свое Предназначение, он не тяготился ожиданием лишь потому, что считал себя достойным этой тюрьмы, где клетка это Мир. Мерлин сотни тысяч раз представлял: как и кем возродится Великий Король Британии, как его будут звать, какого цвета будут его когда-то голубые глаза, как сложится история спасения Авалона. Он запрещал себе мечтать, выстраивая в голове логические сценарии, запрещал себе много думать, переключаясь на изучение заклинаний. Мерлин держал в себе крики, когда оставался один. И вот сейчас, когда Настоящее пошло по сценарию, не подходящему не под один из тех, что были выстроены в его мудрой голове, когда почва уходила из-под ног также уверенно, как рука Артура, вручавшая ему пассажирский шлем. Великий маг боялся и наслаждался этим страхом, когда не знаешь что за поворотом …и вообще, повернет ли водитель. Мерлин также думал предстать перед юным Артуром молодым человеком, стать друзьями, как когда-то, но без этих условностей «король-слуга». И постепенно вводить обычного человека в мир магии и спасение Авалона. Но было бы так больно, Мерлин помирал бы от жалости к самому себе из-за непристойных желаний быть ближе к Артуру, знать о нем все, чувствовать то, что чувствует он. И чем старше становился мир, тем безнадежнее казалась ему идея. Ветер бил протектор шлема, а руки обнимали крепкую спину, вжимаясь в нее всем телом. Вдыхая запах другого человека, одевавшего этот шлем до него, держась за рубаху Артура, сжимая челюсти до боли, Мерлин старался не упасть с мчащегося на скорости байка. Он не доверял железкам, байк не был лошадью, а Артур не был тем Пендрагоном, которого любили эти умные животные, поэтому у Мерлина были серьезные основания не доверять навыкам наездника переродившегося Артура. Командир главной шайки города – «Темные мечи» - чувствовал спиной заячью дрожь (которая его изрядно веселила), ощущал поцелуи ветра и послушность Джесс между ног, которая кроткой киской мурлыкала под ласками его рук. Сейчас он ехал как можно медленнее, чтобы пассажир с перепуга не обделал его красотку, но даже на этой скорости в голове становилось чуть яснее, уходили тревоги, и возвращалась трезвость ума. Его подростковая несбыточная мечта в условиях, когда ты несешь ответственность за малолетнюю сестру, за большой дом, за отца, который слишком занят на новой работе менеджера гиганта рекламного бизнеса, когда в твои обязанности входит прилежно учиться и быть лучше, чем все, мечта воплотилась в реальность. Понимающий, дружелюбный, веселый, неприхотливый, не воображаемый друг это все, чего хочется на Рождество. Чтобы он понял, что это тяжело - быть первым, что непросто быть хорошим сыном, что еще сложнее быть «самым лучшим братиком», чтобы друг просто молча помог, просто встал рядом, когда валишься с ног, чтобы молчал, когда случайно срываешься, чтобы улыбнулся после того как попросили прощения, и пошутил, когда вокруг нет ничего кроме проблем и неприятностей. Его самый верный …и самый воображаемый друг сейчас сидел на пассажирском сидении и дрожал как осиновый лист, пропитывая флюидами страха его шлем. Артур хотел бы улыбнуться, он хотел бы поблагодарить кого-нибудь за это, но к чему оно? К сожалению, с самого рождения Артур слишком хорошо усвоил урок – ничего не бывает просто так. В момент, когда родился он, умерла его мать. Были суровые будни с отцом, убитым горем, с отцом, слишком строгим и требовательным, чтобы жалеть единственного сына, который должен быть достойным. Чего?.. чтобы жить. Не за смерть матери - за жизнь, которая влилась в него с его первым криком и ее последним вдохом.