Причины, по которым можно полюбить физику

Медведь подбежал к дереву, на котором мы сидели и попытался на него залезть. — Так он цирковой! — Астафьев уже собрался с лазить с дерева. — Ты бессмертный? Сиди на ветке! — физик посмотрел на медведя. — И правда, цирковой. — Как вы поняли, что он цирковой? — я сидела выше всех и ни хрена не видела. — У него ошейник, — сообщил Миша, а учитель кому-то звонил. — Привет... Да, да. У меня к тебе вот какое дело, тут медведь из цирка сбежал. Мы на дереве, я геолокацию включу, найдёте нас. Только моих ребят не пугайте, — он убрал телефон и с таким дурацким выражением лица произнёс. — Ждём. — Да бростье, Илья Васильевич, он не тронет. — Астафьев, в мои планы не входило собирать твой пазл в морге, — я сразу представила как физик по кусочкам собирает Мишу и склеевает части клеем. — Ты чего смеёшься, Романовская? — Да, так, — отмахнулась я. — «Да, так», бывает шизофрения, а ты чего смеёшься? — я не знаю, почему, но его шутки кажутся такими смешными. — А с ней шиза уже давно, — добавил Миша. — А кто приедет за медведем? — спросила я. — Цыгане, — съязвил Астафьев. — Цыгане приедут за тобой, а за ним ветеринар и ребята из милиции. Час спустя. Илья Васильевич сидел и хавал шишки, срывая их с дерева. — Че? Сидите? — пришёл мужчина в охотничьем костюме, а за ним стоял мужик в форме полиции. — Как, Илюха, вид с верху? — Ты речь фильтруй, я с детьми, — мужчина прицелился и выстрелил в медведя снотворным. Физик слез с дерева: — Я скажу, когда спускаться. — Хорошо, Илюха, — передразнил Астафьев, и слава всем богам, что физик его не услышал. — Спускайтесь, — медведя погрузили в микроавтобус, но перед эти, физик попросил. — Ошейник можно забрать? — Зачем? — удивился мужчина в охотничьем костюме. — Надо, — ехидно улыбнулся он. — Ты какой-то странный. Как у тебя дела с разводом? — с лица учителя пропала улыбка. — Как, как... Нормально. — Если надо, могу дать номер хорошего адвоката? — Нет, спасибо, — физик взял ошейник. — Вы его куда? — Нам день назад владелец приезжего цирка сказал, что медведь пропал, так, что сообщим... Они попрощались и физик пришёл к нам, немного охреневшим от всего происходящего. — Держи, — улыбнулся натянутой улыбкой Илья Васильевич. — У вас же в моде ошейники. — Вы шутите? — Астафьев немного ахуел. — Здесь даже имя твоё, ты чего, Астафьев? — с лица физика тут же пропала улыбка, и он серьёзно произнёс. — Ещё раз назовешь меня «Илюха», и я этот ошейник намажу «моментом» и присобачу к тебе, понял? — Да, — Миша драпанул в сторону лагеря, а я осталась со злым физиком, по крайней мере, мне так казалось. — Пойдём, — он положил ошейник в карман штанов и подозвал пальцем к себе. — Я, вот, тебе удивляюсь. — Что? — Наклонись, — он опять что-то вытащил из моих волос. — Надо же, на этот раз шишка! — Шишка? — он торжественно вручил её. *** Мы пришли в лагерь только к вечеру. Палатки стояли, костёр горел, Яна и Настя готовили что-то, а пацаны сидели и бухали. Они не думали, что Илья Васильевич их заметит. Увидев его они хотели убежать, но физик их всех поймал и загнал в палатки, спать. — Илья Васильевич, вы кушать будете? — Яна принесла ему тарелку с... Борщем. Я думала, что мы в походе будем жрать доширак, картоху на костре, а они борщ приготовили... Борщ в лесу! То ли я такая ленивая, то ли они так заморочились. — Спасибо, девчонки, — к нему подсела Лена и начала милым голосом вещать какую-то чушь. Ровно в двенадцать он нас загнал в палатки, а сам сидел у костра, думая о чем-то своём. На его лице не было прежней радости и веселья, он был сосредоточен и очень серьезен. Я не пошла спать, по большей части из-за Лены. У неё опять приступ беспричинной ревности. А, чтобы физик меня не спалил, я решила прогуляться вокруг лагеря. Но уйдя на достаточное расстояние, что бы меня не видел физик, я остановилась и мягко говоря залипла. Он был таким красивым, когда сосредоточенно смотрел в костёр. Его глаза не двигались, он даже не моргал. А потом он опустил голову и обхватил её руками, при этом тихо произнёс: — Дурак, что ты творишь... — мне стало его жаль. Я не могла понять, из-за чего же он переживал, из-за поцелуя или развода, но его следующие слова дали понять: — Она же ребёнок... Куда ты лезешь, имбицил, — он взъерошил волосы на голове и опять уставился в костёр. Так хочется подойти и сказать: «Все нормально! Я виновата! Я дура малолетняя! Гормоны взыграли! Не корите себя!», но не могу... Увидит, ещё хуже будет. — Я ещё ответил... Она же это поняла... Какой дурак! И если раньше ещё можно было вмешаться, то сейчас... Я обошла его и хотела незаметно улизнуть в палатку, но под моей ногой предательски хрустнула ветка. Физик тут же посмотрел в мою сторону. Я, что бы не спалиться, быстро запихала в уши наушники и включила музыку. Я сделала вид, что не вижу физика, но краем глаза заметила, что он меня звал. — Что? — я вытащила наушники из ушей. — Ты чего не спишь? — Бессоница, решила прогуляться, может, сон придет... А вы чего не спите? — Да... У меня то же, бессоница, — он немного помолчал и добавил. — Ты в наушниках все время была? — Странный вопрос... Да. А чего это вы интересуетесь? — А вдруг медведь. Не услышишь, — улыбнулся он. — Сплюньте, — я села рядом и уставилась в его глаза. Они холодного изумрудного цвета. Как драгоценный камень, а эти блики от костра... Будто еловый лес в огне. В них нет ни капли другого цвета, ни капли серых, голубых или карих крапинок. Этот холодный изумрудный цвет, который я раньше ошибочно считала зеленым, он был просто волшебным. А эта тёмная коемка радужки придавала его взгляду особую выразительность. Есть в его глазах какая-то дьявольская притягательность. — Надя, ты чего так смотришь? — настороженно спрашивает он, а я с интересом: — Вы линзы носите? — он отводит взгляд и смущённо говорит. — Нет... — У вас волшебно красивые глаза... — и по его лицу идёт краска, он так мило смущается, хотя не показывает этого. — Надя, — одернул он. — Но это правда, я без всякой задней мысли! — он не верит мне. — Надя, что с тобой творится? — я смотрю ему в глаза. — Тебе всего шестнадцать, а мне двадцать три. — Нет! Вы не так думаете! — по его лицу видно, что где-то глубоко в душе, он улыбается, улыбается мне. — Смотри мне, — он хитро щурит глаза. — Иди спать. — Хорошо, — я обречённого поднялась и поплелась в палатку, а так не хотелось. Но на моё счастье Миша, пяный в хлам, вылез из палатки и побежал в лес. За ним физик и я. — Я больше пить не буду, — с пьяным акцентом произнёс Астафьев. Он стоял в кустах и его...рвало. — Надя, уйди от сюда! Тебе на это смотреть не надо, — физик вытолкал меня из леса. Я взяла из сумки бутылку воды и отнесла Астафьеву, а потом сидела у костра и ждала, когда они вернутся. — Иди спать, — Миша скрылся в темноте и по звук, залез в палатку. — Беда с этим Астафьевым... — Вы его плохо знаете, он хороший, — физик погладил меня по голове и сел рядом на бревно. — Хорошая ты, Надя, но дурная... — Ну, вы тоже дурной, — физик улыбнулся и опять отвел взгляд на огонь. Мы молча смотрели, как он гаснет, это так красиво... — Вы не помирились с Леной? — Нет, — улыбнулась я. — Она ещё закрылась, так, что я открыть не могу... Она вредная. — Да, нет, она не вредная, — разочарованно сообщил он. — Значит так, ты иди в мою палатку. — Что? — Тебе же спать не где, а у меня палатка большая, места хватит. Только... Без всяких там... — Я даже не знаю, — хотя, наверное, будет прикольно. — А это вас не напрягает? — Нет, — я качнула головой и мы пошли к нему в палатку. Это так пошло звучит. Он открыл её и пропустил меня. — Спим вальтом. Я, надеюсь, ты знаешь как это? — Да, — он зыкрыл палатку и я вообще ничего не видела. — Романовская, подушку держи, — он кинул в меня сеем предметом. — Спокойной ночи, — я улыбнулась ему, пусть он этого не видел. — И тебе, Романовская...