Афоризм

♫ The Wild Reeds — What I Had in Mind Не это я имел в виду, когда обещал тебе, что буду рядом / Не это я имел в виду, когда обещал тебе, что всегда буду пытаться

***

Рождество подошло к концу без особых происшествий: они его просто проспали. День подарков прошел примерно так же, за исключением моментов, когда Хэ Тянь разогревал остатки еды, они поедали хлопья пачками и Хэ Тяню приходилось помогать Гуань Шаню добраться до туалета. Двадцать седьмого он обтер его губкой и вымыл ему голову в раковине, извинился, когда пальцы оказались слишком близко там, и Гуань Шань сказал, что они не могут, чтобы ненароком не сорвать шов, но для обоих было довольно занятной идеей думать об этом и стонать об этом, пока они смотрели порно на ноутбуке Хэ Тяня. Остаток дня они провели в постели. Двадцать восьмого Гуань Шань подскочил с воплем, из-за раны, но еще из-за мамы. И Хэ Тянь… Хэ Тянь счел даже забавным, что он подумал о ней только сейчас. Понял, что предается еще более темным мыслям: Гуань Шань был так увлечен им, что его мать, навсегда самый важный для него человек, человек, ради которого он прошел через все это, была на время позабыта. И Хэ Тянь возненавидел себя за эту мысль вовсе не так сильно, как должен был. — Она у Хуаи, — сказал Хэ Тянь. — Я сказал ей, что заберу тебя на Рождество. — И она согласилась? — Я не оставил ей выбора. Не то чтобы мне хотелось этого, но я наврал ей по поводу тебя. Хэ Тянь не винил его за это, в его словах не было осуждения, но Гуань Шань со вздохом откинулся на подушки. — Можешь мне поверить, — пробормотал он, — к этому быстро привыкаешь. Хэ Тянь наблюдал за ним, лежа рядом. Гадая, о чем он думает. Что он чувствует. — Так, — сказал через какое-то время Гуань Шань. Его тон был легким и спокойным. — Куда бы мы поехали во время нашего гипотетического отпуска? — Куда ты хочешь поехать? — отозвался Хэ Тянь, подыгрывая ему, обрадованный этой переменой в беседе. Им редко удавалось подобное. Разговаривать о каких-то чудных вещах, которые ничего особо не значили, но могли бы что-то значить, если бы они захотели. Не доводилось разговаривать так, будто они мечтают. — Я всегда хотел побывать в Лондоне, — признался Гуань Шань. — Букингемский дворец. Биг-Бен. Всякие такие туристические штуки. — Хорошо, — ответил Хэ Тянь. — Куда еще? — Рим. Афины. Амстердам. Париж. Может, Венеция. В общем, Европа. — Правда? — Ну да. Может быть. Но все это… Ну, неразрывно связано с этим продажным романтизмом, верно ведь? Не знаю, хочу ли я… покупаться на это. — Думаю, в путешествии важнее то, с кем ты его совершаешь. — Да. Пожалуй, — Гуань Шань на мгновение посмотрел в его глаза, затем отвел взгляд. Его лицо залилось очень милым румянцем. — Куда ты хочешь поехать? — Мне все равно, — сказал Хэ Тянь. Он закинул руки за голову, удовлетворенно вздохнул. — Я много путешествовал с отцом в детстве. Через какое-то время это немного приелось, понимаешь? — Не то чтобы очень, — ответил Гуань Шань. В его голосе промелькнула эта нотка «бедный маленький богатенький мальчик». — Я имею в виду, что это не имело отношения к интересным местам, к исследованиям. Все сводилось к тому, что мы проходили паспортный контроль в аэропорту, а потом я просто сидел в номере, пока отец заключал сделки в баре внизу, понимаешь? Я практически… Практически ничего не успевал увидеть. А когда мы все же что-то видели, то только из машины с затемненными окнами, и мне не разрешали выйти, чтобы зайти в Колизей или куда-то еще. Все это было… все было совсем близко, но я ни в чем из этого не мог поучаствовать. И, думаю, с тобой это было бы… Можно было бы делать что захочется. И не имело бы значения, куда именно мы поедем. Гуань Шань помолчал, размышляя над чем-то. Наконец он сказал: — Ты изменился. Хэ Тянь моргнул. — Что? — Ты. Ты… изменился. Хэ Тянь ответил, осторожно, нерешительно: — В хорошем смысле? — Наверное. Я пока не решил. Но мне нравится. Хэ Тянь не знал, что сказать. Ему хотелось сказать, что три недели — не так уж долго, но ему они показались вечностью, и самое страшное было слишком близко — все равно что стоять на самом краю обрыва. И Хэ Тянь постоянно заглядывал в эту пропасть, огромную, непроглядную бездну, такую глубокую и пустую, что она внушала ему страх — леденящий ужас, наполненный ощущением какой-то абсолютной неизбежности, пока на какое-то время эта бездна не превратилась в него самого. И да, пожалуй, такое все же немного меняет человека. — Думаешь, ты остался тем же? — спросил он Гуань Шаня. — Не знаю. Я не такой динамичный, как ты. — Мне кажется, ты себя недооцениваешь, — сказал ему Хэ Тянь. — По-моему, ты адаптируешься куда лучше, чем полагаешь. И это не было ложью, потому что Гуань Шань чем-то напоминал ему калейдоскоп — цветные стеклышки и крохотные драгоценности, собранные вместе, создающие рисунки — или не создающие. Постоянно движущиеся и изменяющиеся, но в любом случае красивые. И он сказал Гуань Шаню об этом. Возможно, он должен был произнести это с какой-то застенчивостью, с ощущением неловкости, но он никогда этого не смущался и не смущался до сих пор. И Гуань Шань посмеялся над ним, хоть это и было довольно болезненно, потому что рана все еще ныла, и сказал: — Когда ты успел стать поэтом, черт возьми?

***

На Новый год Цзянь И и Чжань Чжэнси пришли в гости, потому что искали повод напиться и потому что Цзянь И непрерывно спрашивал, как там Гуань Шань, и Хэ Тянь даже не догадывался, что они так близки. Они принесли две упаковки пива и еду на вынос, и Цзянь И какое-то время никак не мог перестать пялиться на Гуань Шаня. Тот сидел на диване, потому что этим утром они выходили на прогулку вокруг дома, хотя и было холодно, а Гуань Шань едва мог отрывать ноги от земли, но ему нужен был воздух, пусть даже резкий и морозный. Хэ Тянь поддерживал его всю дорогу, и когда они вернулись, Гуань Шань весь вспотел. Хэ Тянь помог ему вымыться, потому что ему наконец разрешили принимать душ — врач приходила, чтобы снять повязки. Шрам оставил злую красную черту — она сказала, что она побледнеет, но вряд ли пропадет совсем, и Гуань Шань говорил, как, черт возьми, он ненавидит все это. — Тебе станет лучше, — попытался приободрить его Хэ Тянь. — Нужно просто восстановить силы. — Не должен я был этого делать, — пробормотал Гуань Шань, натягивая футболку через голову и вздрагивая — со злости рванул слишком сильно. — Не должен был быть таким тупым. — Что? — сказал он сейчас, потому что Цзянь И сидел слишком близко к нему и хмурился, и Гуань Шань невольно пытался отстраниться. — Как ты? — спросил Цзянь И. — Нормально, — ответил Гуань Шань. — Наверное. — Никаких инфекций? Никаких серьезных последствий? Врачи были хорошими? — Он в порядке, Цзянь И, — вздохнул Хэ Тянь, убирая пиво в холодильник и доставая тарелки. — Я же тебе говорил. Гуань Шань поднял бровь. — Он был в больнице во время операции, — сказал Чжань. — Заплатил за твои… Он умолк, закусил губу, отвел взгляд. Слова оставили за собой тяжелое молчание, и Гуань Шань почувствовал себя неловко. Он думал, что по счетам заплатил Хэ Тянь. Возможно, он не должен был этого предполагать, но ему не хотелось поднимать эту тему, потому что так он оказался бы в долгу, и все, что уже случилось, началось бы сначала. Он знал, что не должен так относиться к Хэ Тяню, знал, что не должен рассматривать его как нечто с бездонным кошельком, которому нет разницы, за что платить, потому что он может это сделать. Гуань Шаню это не нравилось, но что еще он мог? Он не смог бы заплатить за частное медицинское обслуживание, круглосуточное наблюдение врача, морфин и оборудование, и Хэ Тянь знал об этом. Но как обычно, какая мрачная ирония: он втянул себя во всю эту ситуацию, чтобы расплатиться за то, за что он не имел возможности расплатиться. Хэ Тянь сказал Цзяню И: — Угрызения совести? Он просто шутил. Разумеется, он просто шутил, но Гуань Шань заметил, уже не в первый раз, как глаза Цзяня И расширились, а Чжань наблюдал за всем слишком пристально, и на секунду показалось, что Хэ Тянь попал в самую точку. А Хэ Тянь не заметил этого. Или заметил. Возможно, он всегда знал, и все это было лишь видимостью — эта беззаботность, эти намеки, всегда такие точные и так вовремя, что Гуань Шань даже не удивился бы, узнав, что это маска. Потому что он знал, еще со средней школы знал, что Хэ Тянь никак не мог отпустить все эти версии себя, которые он сам создал. Ничего не мог с собой поделать. — Как бы то ни было, — произнес через некоторое время Чжань. И Гуань Шань сказал: — Да. Спасибо. Тебе не обязательно было это делать. Я не могу… Цзянь И замотал головой. — Не нужно. Я сделал это как друг, который заботится о друге. И снова Чжань бросил на него странный, задумчивый взгляд, который мог означать многое, а мог — вообще ничего. Гуань Шаню он всегда казался каким-то тихим, словно все действие происходило где-то за кулисами. Только с Цзянем И он обращался — смотрел на него, разговаривал с ним — с удивительной силой и интенсивностью. — Мы должны поесть, — сказал Хэ Тянь. Рядом с Гуань Шанем на диване было место, но вместо этого он уселся на пол у кофейного столика, прижавшись спиной к его ногам, и наполнил миску едой для Гуань Шаня. Они посмотрели два эпизода новой драмы, только вышедшей в эфир — действие происходило пару сотен лет назад, сюжет был таким сложным и отцензуренным, что они быстро потеряли всякий интерес. Цзянь И начал рассказывать, как они с Чжанем большую часть Рождества провели в библиотеке Нанкинского Университета, пока Чжань готовился к экзаменам, которые были около недели назад; Цзянь И, надо полагать, закончил с домашним заданием, откинулся на спинку стула и начал кидаться орешками в лицо Чжаня, пока в итоге их не вышвырнули. Они говорили о планах на Праздник Весны, о Дне святого Валентина. Говорили о баскетболе, о еде, о новом фильме в кино. Почти не говорили о самом Гуань Шане. Он счел это успокаивающим, но также странным. Потому что Цзянь И продолжал смотреть на него так, словно хотел спросить о чем-то, но не мог заставить себя. Словно что-то его удерживало. Так что он не спрашивал ничего, лишь продолжал ерзать и прочищать горло, и Гуань Шаню приходилось поглядывать на него и ожидать чего-то. В одиннадцать часов они включили концерт с музыкой и представлениями, который в итоге должен был перейти в обратный отсчет до Нового года. Фейерверки в городе начались уже в полдвенадцатого, и Хэ Тянь с Гуань Шанем обменялись взглядами, потому что наблюдение за фейерверками из окон огромной квартиры напоминало им о пьяной болтовне и сексе, о том, как они трахались, пока свет вспыхивал на их коже, о том, как счастливы они были тогда. А без пятнадцати двенадцать телефон Цзяня И зазвонил. И это было странно, потому что если они все вчетвером здесь, то кто еще это может быть? Он вышел в коридор, чтобы ответить, и Гуань Шань с трудом мог разобрать слова под шум музыки по телевизору и взрывы салютов за окном, но ему послышалось что-то вроде «Фэнг» и «собака». Он вернулся с недовольной гримасой. — Я попросил кое-кого присмотреть за Авель, — объяснил он. — Она боится салютов. — Приводи ее сюда, — ответил Хэ Тянь, пожимая плечами. — Я не против. — Уверен? — Все нормально. — Я пойду с тобой, — сказал Чжань, поднимаясь на ноги, но Цзянь И покачал головой. — Я вернусь всего минут через двадцать. Все в порядке. — Ты пропустишь полночь, — сказал Чжань, и в его словах было что-то такое, что Гуань Шань, кажется, понял. Ощущение, что они могут упустить события, важные поводы, вещи, которые должны что-то значить и которые они могли бы провести вместе, но вместо этого ему доводилось лишь смотреть на них со стороны. Смотреть, как Цзянь И пожал плечами с приветливой улыбкой и сказал: — Через час полночь будет где-нибудь еще. После этого он ушел, и двадцать минут уже прошло, и Чжань продолжал хмуриться. Телефон зазвонил через полчаса, когда Хэ Тянь с Чжанем уже выпили по стопке чего-то с запахом хлорки, потому что полночь наступила и прошла, и Чжань все еще хмурился. Он моргнул, пытаясь прочистить голову, со вздохом поднес его к уху и сказал: — Ты где? Фейерверки все еще продолжали грохотать, но они сделали телевизор потише, так что все отчетливо услышали голос Цзяня И из динамика: — Сиси. Фэнг мертв.

***

— Что? — переспросил Чжэнси. Он не ослышался. Но ему хотелось бы этого. — Кто-то… кто-то ждал у меня в квартире. Они перевернули все вверх дном. Он все еще здесь. — То есть… — Здесь повсюду кровь, Сиси. Я не хочу до него дотрагиваться, но мне надо закрыть его глаза, потому что он смотрит. — Так. Ладно, — сказал он. Встал, схватил куртку, висевшую на стуле. Хэ Тянь тоже поднялся, выжидательно глядя на него, словно он понял, что что-то не так, и ждал, когда Чжэнси скажет ему, что делать. Чжэнси медленно покачал головой. Он не имеет права впутывать их в это. Гуань Шань уже… Сможет ли Хэ Тянь с этим справиться? И он, похоже, хотел что-то сказать, но Чжэнси уже направился вниз по коридору, на негнущихся ногах, с грохотом захлопнув за собой дверь. — Сиси? — Я уже иду, хорошо? — сказал он ему. И, черт, то, как Цзянь И произнес его имя, заставило его перейти на бег, потому что именно так оно звучало тогда. В тот раз. Звучало так, как когда мужчины окружили его, схватили за шею и потащили куда-то, пока он вырывался и отчаянно царапал ногами пол подъезда. — Я иду к станции… — Нет! Не спускайся в метро. Поезжай на такси. — Почему нет? — В метро пропадет сигнал. И я не знаю, идет ли кто-нибудь за тобой. Если они знают, что я все еще жив, они решат, что я с тобой. В поезде тебя будет проще отследить. Что-то в его словах показалось ему странным, а затем Чжэнси внезапно похолодел. — Цзянь И. Ты должен уйти. Убирайся из квартиры. — Что? — Убирайся оттуда немедленно. — Чжэнси, я… — Быстро, Цзянь И! — отчаянно крикнул он, не обращая внимание на то, как косятся люди на него, бегущего по улице, орущего что-то в телефон. К обочине подъехало такси, и у него не было времени чувствовать вину, когда он растолкал мирно ждущих пассажиров и выпалил водителю адрес. — С чего бы им убить Фэнга и просто уйти? Они будут ждать. На другом конце провода он услышал звук закрывающейся двери. — Хорошо. Хорошо, я ухожу. — Скажи мне, где ты, скажи мне точно, что ты делаешь. — Дыхание разрывало легкие, и он пытался сохранить спокойствие, чтобы Цзянь И думал, что он спокоен. — Я иду к лифту… — Воспользуйся лестницей. Не заходи в лифт. Если есть запасная лестница, иди по ней. — Ладно, — пробормотал Цзянь И. Его голос дрожал, но он продолжал говорить, называл номер каждого этажа, который проходил, стук ботинок эхом разносился по лестнице. Сердце Чжэнси глухо колотилось, а водитель ехал недостаточно быстро. — Где ты сейчас? — Подхожу к третьему этажу. Я… Он крепче сжал телефон. — Цзянь И? — Там… Кажется, кто-то ждет внизу, — сказал он, так тихо, что Чжэнси пришлось напрячь слух, чтобы понять, что он говорит. — Я вижу их ботинки. — Поднимайся обратно. Поднимайся обратно сейчас же и иди другим путем. — Я уже… Черт. — Что? Что такое? — Кто-то спускается. Сиси, я в ловушке. Что мне делать, Сиси? — Только… только не отключайся, ладно? Я почти на месте. Но это было не так. Дороги были загружены, и даже если бы он вышел из машины и побежал, на это ушло бы не меньше двадцати минут. Велосипеды и пешеходы пересекали дорогу прямо перед такси, даже в неположенное время и в неположенных местах, а водитель лишь смиренно показывал им средний палец и нажимал на гудок, словно ему не так уж этого хотелось, но он был вынужден хотя бы осознавать, что Чжэнси сидит сзади, и все его тело словно наэлектризовано, и он не должен бы дышать так часто. — Чжэнси, я… Запомни Джен Та, хорошо? Джен Та. — Я запомнил. — Обещаешь? — Джен Та. Я запомнил, Цзянь И. — Чжэнси… — Только держись, — прошептал он, ненавидя, что говорит так, словно все это закончится именно так, как оба знали, что оно закончится. — Пожалуйста, Цзянь И. Только дождись меня. Все происходящее было одним огромным дежавю. Только вот в прошлый раз это действительно случилось. И это действительно случалось снова. Никаких иллюзий, никаких пророчеств. Это было слишком реально, и это было ужасающе. И он все продолжал думать, как это нечестно, ведь у него должно было быть больше времени, разве нет? Он заслуживал большего. Цзянь И заслуживал большего. Но несмотря на все это, он ничего не мог сделать. Не мог сделать ничего, кроме как медленно выдохнуть, когда Цзянь И произнес, странно спокойным тоном, словно смирился с этим, точно так, как Чжэнси себе представлял: — Чжэнси, слишком поздно. Они здесь. И звонок, как и следовало ожидать, оборвался.