Добро пожаловать в Орион

Микки всё до сих пор кажется сном, просто немного реальным, но сном. Ему не верится, что за всю эту хуйню ему дали два года, да ещё и в какой-то странной тюрьме, где прежде никто из Милковичей не был. Поговаривали, что эта тюрьма только для тех, кто совершил ужасные преступления, но из-за того, что сейчас мест там дохуя, отбросов, вроде брюнета, решили впихнуть туда. А сдохнут они там или смогут выбраться, отсидев срок, это уже их личные проблемы. Государству похуй. Микки не любит все эти сюси-пуси, но когда сестра накидывается на него с объятиями, до этого отлупив его пару раз, он крепко прижимает её к себе. Мэнди обещает его навещать, но это уже как получится, а он и не обидится, если девушка не сможет придти. Она почему-то плачет, размазывая тушь по щекам, а Милкович пытается утешить её тем, что, хэй, два года вам не восемь лет. Да и не умрёт же он, такого точно не будет. Но сестра продолжает реветь даже после того, как охранник чуть ли не пинками выгоняет её вон. Честно? Ему тоже хочется плакать. Хотя бы потому, что у него плохие предчувствия. Милкович не знает, сколько он просидел в гордом одиночестве, но появление полицейского его даже немного обрадовало. Наручники тёрли кожу, а грубияны (чёртовы надзиратели, с которыми он проведёт ещё два года вместе) продолжали толкать его, как игрушку или побитого ими же щенка. Его усаживают в какую-то развалюху, которую один из надзирателей, Сэм, кажется, гордо зовёт «деткой», что ж, он должен починить свою детку, если не хочет, чтобы она угробила его и всех преступников. В машине пахнет дешёвыми сигаретами и не то, чтобы ему не нравилось, и он придирался, но Микки хмурится, однако рот не открывает. Он рассматривает седого старика, сидящего рядом. От него пахло мочой, и видел дед плохо, за что мог сесть этот божий одуванчик? Что? Пристрелил свою старуху за ворчливость? Рядом сидел и накачанный мужик, который с гордой улыбкой наслаждался дорогой. Видимо, не в первый раз он тут. Микки чувствовал себя лишним. Он вдруг подумал, что сейчас, не сдай бы его тот блондинистый пиздюк, он бы наслаждался дешёвым пивом из супермаркета и смотрел телек. Как бы брюнет себя не настраивал, положительные эмоции он выдавливал с трудом, но они были больше похожи на безразличие, холодность и отстранённость. Микки Милкович идеальный актёр Какого чёрта вообще связался с миром преступности, может, и шанс был бы. — Эй, дед, а ты за что сел? — выдаёт неожиданно качок, вынуждая Милковича резко поднять голову, с интересом наблюдая за разговором. — Дед, за что сел, глухой что ли? — Банк ограбил. — Бля, да не пизди! — Рты закройте, а то я намордники достану. — вопит тонким голосом один из охранников, делая звук на радио громче. Дед же довольно улыбается, протягивает руку и шёпотом произносит: Шон. Знакомиться с ним в планы Микки не входило, однако, под пристальным взглядом этого Шона и качка, руку он всё же пожимает. А после уже удобно устраивается, начиная вникать в рассказы присутствующих. Оказалось, что первый раз Шона был еще, когда ему было восемнадцать, тогда он отчего-то решил, что за это ему ничего не будет, поэтому смело вторгся в банк, но всё это закончилось не так хорошо, как он предполагал. А вот сейчас была вторая попытка, под влиянием старых фотографий, он вдруг захотел повторить всё это и, как видите, закончилось одинаково. Качка звали Дилан (ему это имя совсем не подходит, поэтому он просил называть его впредь Ди), а загремел он сюда за изнасилование, хотя это даже изнасилованием трудно назвать. Он, как и все честные граждане, заплатил за проститутку и имел на неё полное право, однако всё закончилось тюрьмой. По сравнению с ними, ситуация Микки уже не кажется такой абсурдной и унылой. В основном, всю поездку Милкович сладко спал, изредка просыпаясь из-за громкого смеха друзей, если их вообще так можно назвать, но потом он вновь закрывал глаза и погружался в сонное царство. Он бы с радостью всю дорогу смотрел в окно, вот только окна были заклеены, и ни один лучик света не попадал сюда. Они делают небольшую остановку, но это только для того, чтобы впихнуть в машину ещё одного. Это был молодой парень, совсем ребёнок ещё, у него были длинные чёрные волосы до плеч и аккуратная зелёная прядь, которую Ди с интересом разглядывал. Сам он был в меру накачен, наверное, мог дать сдачу, но слишком смазливый. Этот ребёнок был невинен для такого места, как тюрьма, и что он здесь делал. Как оказывается позже — сел за убийство. Микки просто поверить не мог, что даже такие, как этот одуванчик, могут загреметь в такое место. Однако, как оказалось, нельзя судить книжку по обложке, потому что одуванчик вовсе и не был одуванчиком, скорее самим дьяволом. А если его сравнивать с Милковичем, то тут и ежу понятно, где чертов ангел, а где сущий Сатана. В итоге они все вместе едут на курорт. Поспать ему больше не удаётся, ибо чёртов Кингсли (тот, который одуванчик) развалился, было уже не так комфортно, и, знаете, брюнет бы с радостью послал этого пацана и приказал отодвинуться, но места больше не было, и возникать по этому поводу было даже как-то глупо. — Подъем, новички. — Микки вздрагивает, трёт глаза кулачком и медленно выходит из машины, смотря на выстроившихся в ряд преступников. Он хмыкает, напуская на себя вид главаря, того, кого нельзя сломить, но что-то заставляет его сильнее прижать вещи к себе. — Идите, уроды. — Эй, к тебе я зайду, малыш! — он слышит громкий смех и видит, как кто-то из толпы шлёт воздушные поцелуи для Кингсли, а тот только хмыкает. Микки бы на его месте показал свой любимый жест — средний палец, а потом нашёл бы урода и убил. — Жди меня, малыш! Татуированными пальцами, ухватываясь за простыню и зубную щётку — это всё, что было у него из вещей — Микки гордо поднимает голову вверх и заходит в нужный блок. Комната, рассчитанная на четверых, встречает гостей не так и гостеприимно. Во-первых, здесь было грязно. Во-вторых, здесь были вещи бывших жителей и никто даже не потрудился их убрать перед их приходом. Что ж, это им не курорт, правильно? Жаловаться некому и даже не нужно. Старик занимает нижнюю кровать, а Ди даже и не против. Да, он пожалеет об этом немного позже, когда будет взбираться ночью на вверх, но не сейчас. — Располагайтесь, чувствуйте себя, как дома. — ядовитая улыбка появляется на лице охранника, а сам он, довольный своей репликой, гордо задирает голову вверх и уходит. Микки разрывается от желания сказать, как же его все уже задолбали и желания молча сесть на свою кровать. — Ты как предпочитаешь, — отвлекает его хриплый голос Адама Кингсли, заставляя удивлённо хлопать ресницами. — Снизу или сверху? Адам облизывает губы и Микки невольно повторяет за ним; господи, какого чёрта?! — Снизу. — отвечает краснея и доходит до него, что они, как бы, о кроватях говорят, только когда на губах Адама появляется усмешка, а сам он произносит «превосходно». Убейте его кто-нибудь, пожалуйста. К счастью, присутствующие не поняли их двусмысленную фразу, а Мик надеялся, что и Адам понял в правильном смысле. Иначе он себе вены ложкой вскроет, так ему стрёмно. Заняв нижнюю кровать, Милкович тяжело вздыхает. Ему до сих пор не верится, что он попал в это дерьмовое место из-за какого-то сопляка, да ещё умудрился проиграть из-за тупого адвоката, которому вообще похрен на судьбу Милковичей. Он, кажется, даже и не собирался отрабатывать их деньги, тупой придурок. Брюнет был бы рад его убить. Их камера была ужасной, даже дом Милковичей можно было назвать красивым. Четыре тумбочки, рассчитанные на каждого и всего два крючка для курток, видимо, остальным двум жителям этой камеры, вешать одежду не нужно? Что за хрень, они даже это сделать не могут. К тому же, тут и тараканы есть. Мик не удивится, если в столовой ему попадётся чей-нибудь зуб, палец, волос. Заебись, друзья. Когда в дверях появляется невысокая, но фигуристая дамочка, одетая в форму охранника, Дилан и старик радостно переглядываются между собой и радостно потирают ладони, на что женщина фыркает, но по этому поводу не говорит. — Быстро расскажу вам правила. Встаёте вы в шесть часов, завтрак будет в семь тридцать, затем вы идёте на работу. Работу вы выбираете сами, далее обед в двенадцать, отдых, ужин. Раз в неделю проводится проверка комнат. Если не дружите с часами, помогать вам будут наши оповещения. А теперь идите ужинать. Мисс Ким покидает камеру, громко цокая своими каблуками, а заключённым ничего не остаётся, кроме как последовать в столовую. Помогают им найти дорогу «добрые» охранники, которые всё продолжают материть их и толкать вперёд. Столовая была огромной, она была заполнена заключёнными и можно было с трудом найти свободный столик, это напоминало школьную столовую, где все разделены на небольшие группы, а новичкам, вместе с ботаниками нужно есть за пределами. Вот только тут вряд ли разрешат взять еду с собой. Микки занимает очередь, внимательным взглядом пробегаясь по еде, выглядит дерьмово, да и на вкус такой же будет. Спасибо, что он не привередливый. Адам помогает ему не уронить поднос, смеётся над ним, а Микки готов провалиться под землю, потому что, ну нахуй, какого хуя! Милковича хуя, вот какого. Присесть к старикам или к качкам? Естественно, ни к тем, ни к другим. Мик усаживается за почти свободный столик, где сидели ещё два парня, коих Адам прогнал злобным рыком и озверевшим взглядом. Бедняги подскочили с места и тут же испарились, а темноволосый паренёк приземлился напротив. — Не пойму я, почему они тебя так боятся. — с усмешкой проговаривает старший, ковыряя ложкой в тарелке смеси из какого-то супа и каши. — Хуйня какая-то. — Ешь, нам нужны силы, чтобы выжить тут. — у Адама до пиздеца грубый голос и, знаете, Милкович передёргивается почти незаметно, но ему этот голос даже нравится. — Жри эту хуйню. — Спасибо за разрешение, молокосос. Кингсли ничего не говорит, он вообще немногословен. Такое чувство, будто при разговоре у него изо рта падают жемчужины и он не хочет тратить их на остальных. Тупой пример, но что поделать. Вы знали, что от тупых павлинов, которые думают, что они лучше других, глаза закатываются так, что можно увидеть мозг? Вот Микки до этого момента, до этой самой минуты даже не подозревал о такой способности глаз. Именно это он и делает, когда к ним за стол усаживаются два накаченных мужика, чьи татуировки прямо кричат за хозяев, мол, за братанов и двор стреляю в упор, блять. Один из них приземлил свою мясистую задницу возле Адама, заставляя парня напрячься и перестать жевать хуёвый ужин. А второй уселся рядом с Милковичем, дружелюбно заглядывая ему в рот. Да блять, дадут нормально поесть?! — Да сука. — ворчит, наконец, брюнет, не намереваясь играть в этот глупый театр. — Хули надо? — Новички, к кому присоединитесь? У Микки брови ползут вверх и ему хочется сильно приложиться головой об стол, чтобы выбить себе все мозги, может, тогда его отпустят в больницу, а про тюрьму забудут? Ага, мечтай. — Тут много группировок есть. Но знаете, присоединяйтесь к нам. Запомните, вам нужно вступить к, — договорить ему мешает вытянутая ладонь Микки, которой последний машет несколько раз, мол, всё-всё, хватит, заебал уже. — Мы обдумаем ваше предложение, а теперь, если вы не против, катитесь оба на хрен, мы хотим доесть столь мило-противный ужин, окей? — Ты пожалеешь, Милкович. — Давай, ветер в жопу, флаг в кулак! Они с Адамом прекрасно знают, в какую задницу Микки успел себя вписать, но, чёрт возьми, разве может Милкович по-другому?