Добро пожаловать в Орион

— Скажи мне, друг мой. — закидывая руку на плечо к сидящему рядом Дилану, интересуется Микки, когда прожёвывает отвратный бутерброд. — Каковы шансы сбежать отсюда? Здоровяк смеётся, откидывает голову назад, а глаза его становятся такими маленькими-маленькими, что их почти и не видно. А затем он вдруг выпрямляется и уже с серьёзным лицом пялится на Милковича, последнему вообще кажется, что сосед сейчас встанет из-за стола и, тыча пальцем на него, закричит, что среди них предатель. А потом Микки уведут в одиночку. Но вместо всего этого тот лишь пожимает плечами и возвращается к своему обеду. — Никак. Если ты, конечно, не сатана или Джером Валеска. Хотя тут разницы нет, одно и то же. Так вот, ты сатана Валеска? Микки потерянно моргает и отрицательно качает головой. — Значит никак. У тебя всего два года, отсиди уже спокойно. — Кто такой Джером Валеска? — Микки поморщился, когда это выговаривал. Что за ебанутое имя. — Да ты гонишь, чувак, — Дилан возмущённо качает головой, будто бы этот Валеска какой-то герой, знаменитость и знать его нужно всем. А он, вот такой плохой, не знает этого человека. — Молодой, красивый, умный, сумасшедший убийца, вот он кто. Он — легенда. Тут вся тюрьма его слушается, однако если его вдруг торкнет и захочется убить кого-то, он так и сделает. — Тогда... это он убил Вильяма? — Да вряд ли, его же только посадили. Валеска ведь не тупой. — Слушай, а если он больной, то чего его не лечат в психушке или где там. — Он слишком опасен, Милкович. Лучше не пересекайся с ним. — Бля, если ты забыл, то мы как бы в тюрьме, тут невозможно не пересекаться! — Обычно Валеска работает в библиотеке, еду ему приносят его шестёрки в камеру. Будешь знать. Микки удивлён. Миншенга, Джонхёна и их приятеля не было видно, не было слышно. Как будто они специально дожидались подходящего момента, чтобы напасть и избить, на этот раз только сильнее, чтобы одними царапинами он не отделался. Из-за них парень чувствовал себя некомфортно, брюнет ждал, всегда резко реагируя на какое-нибудь прикосновение. Он чувствовал себя мышью и терпеливо дожидался жирных кошек, готовый (на самом деле нет) принять свою смерть. Его вся эта ситуация раздражала до грозного скрежета зубов, до закатывания глаз и отборного мата. Ситуацию не улучшал, а лишь делал хуже приятель Дилан, чьи шуточки в стиле «тебе скоро башку снесут два китайских болванчика» совсем не заставляли смеяться, наоборот, вызывали желание врезать. Только это же сосед, поэтому Микки культурно посылал на хуй. В то время как Адам желал познакомиться с уравновешенными людьми и познать все прелести тюрьмы, Милкович желал оказаться на своей кровати. Но этот упрямый баран утягивал его своими цепкими пальцами и заставлял ходить с ним. Так он познакомился с Жасмин и Одри. Нет, они не были женщинами. Точнее, это были мужики, которые предпочли подставлять свои задницы за охрану, тем самым становясь тюремными проститутками или, как они предпочитали себя называть, дивами, феями, в общем, вафлёры.* Жасмин на самом деле звали Дэвид Бергман. Это был высокий, худой молодой человек, с короткой стрижкой и впечатляющими татуировками, в основном его тело украшали кривые розы, а самые крутые, приглянувшиеся Микки тату, были очень мелкими. Одри — Чарли Ларссон — красноволосый паренёк, с красивыми голубыми глазами, он был чуть ниже самого Милковича (нашёлся такой человек, ура), а может быть они были и одного роста, а из-за его телосложения он казался меньше. Его кожа была такой белой-белой, как будто он вампир, вот правда. Они оба были одеты в ту же оранжевую форму, только штаны их были подвернуты, а из футболки сделан топ, оголяющий худой живот. Жасмин и Одри предлагали, да нет, зазывали Милковича к себе, мол, отдай он зад на растерзание этим идиотам, он обеспечит себе защиту от Ляня в будущем. Вафлёров, то бишь див-фей, трогать было нельзя. Их тело — как искусство, как что-то ценное и дорогое, что нельзя трогать. Их жизнь была чуть проще, ведь за секс им давали деньги, приносили еду, а если кому-то удавалось стать личной подстилкой кого-то сильного в тюрьме, так это было похоже на билет в рай. Только подставлять свой зад Милкович не хотел, он постоять за себя сам сможет. — Ну, если на тебя набросится толпа, вряд ли устоишь. — с насмешкой замечает Жасмин–Дэвид, рассасывая чупа-чупс. — Если так не хочешь, найди себе кого-нибудь сильного и авторитетного, как Джерома. — предлагает Одри, а Милкович выдаёт подобие нервной улыбки. Он даже не представлял себе этого Джерома, мать их за ногу епать, но почти достаточно наслушался. Ему такое не было интересно. Никто не покушался на его зад, кроме этих китайцев и то, вряд ли их интересует это, им скорее придётся по вкусу его голова в большом пакете, блять, нежели его зад. Сейчас, всё, что ему нужно, так это заставить ебанутого Ляня со своими шавками отвалить от него, тогда он сможет жить в этой чёртовой тюрьме, тогда он сможет выйти живым, на своих двух. — Я думаю, что они в чём-то правы. — замечает за ужином Кингсли, а взгляд его скользит по охуевшему от таких слов лицу Милковича. — Завались нахуй, я не собираюсь подставлять свой зад, ебать вас всех веником. Губы Адама растягиваются в усмешке, а Милкович вспоминает их недавний разговор о кроватях, где он прямым текстом (почти) сказал, что предпочитает быть снизу. И становится сразу так стыдно, так стрёмно, что хочется выколоть соседу язык, а с ним заодно и глаза. А может и утопить себя нахрен, чтобы все вспоминали о нем, как о никудышном герое идиоте. — Пошли. — шепчет Адам, подхватывая свой поднос, а Микки ничего не остаётся, кроме как идти за ним, не понимая, что сосед задумал. Они выкидывают подносы с едой. Убить Адама всеми возможными пытками, брюнет даже нормально не поел, о чем позже скажет его возмущённый живот, когда он ночью будет будить всех своими звуками. Да вот только накормить его будет нечем, Мэнди кинет на его счёт деньги только через неделю, так что пока он тут нищий, а дрочить кому-нибудь он не собирается, ещё не так упал. Кингсли приводит его на, блять пиздец, склад, его будущее место работы, заваленное очередным хламом, который нужно перетаскивать из одной коробки в другую. Какого хуя? Микки хочется заржать в голос, мол, ты серьёзно, чувак, но Адам прижимает его к стенке и тянет свои руки ему в штаны. — Блять, какого чёрта, мудила! — шипит опомнившийся брюнет, больно ударяясь головой об стенку, когда холодные пальцы Кингсли касаются головки члена. — Мик, всем нужно расслабляться, так что давай. Ему это, блять, не нужно. И Микки в силах оттолкнуть от себя оборзевшего младшего, который перешёл границы дозволенного, но вместо этого он позволяет черноволосому целовать свою шею и дрочить ему. Поздравьте его, он окончательно сошёл с ума. Но, бля, ему слишком хорошо. Разум покидает брюнета, машет рукой и обещает вернуться, а пока, говорит он будто бы, отдайся наслаждению, твою мать. И Микки ведь действительно отдаётся. Адам оставляет аккуратные поцелуи на его шеи и, пусть ему и хочется оставлять после себя следы, он прекрасно знает, что, сделай он это, сосед его попросту убьёт. Поэтому он позволяет себе водить языком по выступающим венкам, иногда он разрешает себе слабые укусы и то, потом он извиняюще зализывает ранки. Татуированные пальцы Микки зарываются в волосах черноволосого, сжимают их в кулак, и он громко охает, когда Адам прикусывает сосок, а потом с этой наглой усмешкой, облизывает тёмную горошинку. — Сука блять, если нас увидят, я тебя убью. А тот только смеётся, и поцелуями спускается вниз, к уже набухшему и требующему внимания члену Милковича. Пиздец, — проносится в голове старшего, когда Адам проводит языком по головке. Пиздец-пиздец, — когда Адам, сука, а не Адам, вбирает член в рот, вызывая крупную дрожь и затруднённое дыхание у Микки. Кингсли над ним издевается, двигает головой медленно-медленно и не позволяет брюнету взять всё в свои руки, ему нравится мучать его, это доставляет удовольствие. А потом он и вовсе отстраняется, заглядывая в голубые, подобные океану, слезившиеся глаза. — Тварь. — шипит на него Милкович и проводит большим пальцем по губам младшего, заставляя открыть рот. Адам внимательно следит за его лицом, как Микки прикусывает кончик языка, когда Кингсли вновь вбирает его член в рот, как он закатывает глаза, когда Кинг начинает двигать головой быстрее и быстрее. — Сука-а-а. Запустив пальцы в тёмные волосы, Мик двигает бёдрами, трахая рот сокамерника. Тот давится, мычит что-то и пытается отстранится, но Микки мысленно показывает ему средний палец и продолжает жестоко вбиваться в его рот. Милкович не помнит, когда ему было так же хорошо, как сейчас. Да что там, до тюрьмы у него было не так много секс-марафонов, а тут, блять, сказка. Сосед сам предложил, сам организовал и, что самое важное, не требует (пока) от него того же. А если и потребует, то вряд ли добьётся взаимности, ибо Милковичи (кроме Мэнди) не сосут, блять. Адам послушно двигает головой, одной рукой держась за брюнета, а другой рукой доставая свой член, которому тоже нужна разрядка. Он еле справляется со своими штанами и, когда освобождает мини Адама из белья, начинает яростно дрочить себе, в такт толчкам Милковича. — Я сейчас, бля, — Микки уже не говорит, он шепчет, хотя ему уж очень хочется кричать, но, сука, это тюрьма, здесь нельзя. Он хочет убрать Адама от себя, но тот решает, что может позволить сокамернику кончить в рот. Похуй, — думает Милкович, заполняя жидкостью рот черноволосого. Он скатывается вниз по стене и убирает опавший член в штаны, из под прикрытых ресниц наблюдая за тем, как Ад кашляет, но послушно всё проглатывает. — Помочь тебе? — из вежливости, Мик не собирается работать ртом. — Нет, ах. — его лицо кривится. — я сам, бля-я-ть. — Я пойду первым. Еблан тупорылый, — кричит во всё горло внутренний голос, разрушая Милковича внутри. Он сам понимает, какую хуйню натворил, но, блять, он, к сожалению, не может вернуться в прошлое по щелчку пальцев. Парень недовольно выдыхает и, покусывая нижнюю губу, медленным шагом идёт в свою камеру. Теперь ему будет неловко смотреть на ёбанного (теперь да) Адама, ему не захочется находиться рядом с ним, потому что всё, что он будет помнить, так это его губы, прекрасно смотревшиеся на его толстом чле...Да блять. — Милкович! — вот этого ему явно не хватало. С лицом, полным раздражения и ненависти, брюнет разворачивается к источнику звука, замечая одного из тех, кого привезли вчера. Блятьблятьблятьблять. — Держи. Но, вместо того, чтобы хорошенько избить его, ему протягивают жалкую, да к тому же скомканную записку? — Это тип любовное письмо что ли? — усмехается. — А ты глянь. Мик хмыкает, отворачивается и трясущимися руками разворачивает бумажку, впиваясь взглядом в кривые буквы: "Я знаю, что вы делали с этим сопляком на складе. Х-А-Х-А!" Если до этого Микки Милкович был просто в заднице, то сейчас он глубоко в этой же заднице. Он резко поворачивается, разочарованно обнаруживая, что передавший ему записку уже ушёл. Однако заметив идущего к нему Адама, всё с такой же блядской улыбкой, Микки вдруг понимает, что, вообще-то, попали оба, только сам Милкович сильнее. Он не собирается ничего говорить Кингсли, ни сегодня, ни завтра, никогда, сука. Он обязан найти чёртового анонима и потребовать, чтобы он держал язык за зубами. *вафлёр — тот, кто занимается оральным сексом (обычно с мужчинами). мужчины-минетчики, презираемая категория заключенных. презираемая, но нужная категория!