Добро пожаловать в Орион

Над охреневшим от такого неожиданного события Милковичем, возвышался высокий рыжеволосый парень, чей взгляд был наполнен настоящим безрассудством, огнём, опасностью, холодом. Казалось, вот-вот что-то в его голове щёлкнет, и он размажет брюнета по грязной стенке этого ужасного туалета, а утром его найдут здесь, умершего в уборной, самая ужасная смерть. Микки сглатывает образовавшийся ком и скорее прикрывается, взгляд его бегает по такой же форме заключённого, как и у него самого, а ещё он изо всех сил старается сдержать свой длинный язык и не ляпнуть что-нибудь такое, что потом бы рассердило рыжика и подтолкнуло к убийству. Но и падать в ноги, прося о пощаде, он, естественно, тоже не собирался. — Че ты пыришься? — не выдерживает, сдаётся, проигрывает. Не может Микки держать язык за зубами, блять. — Хули надо? Я понял, как дверь закрывать, а теперь, будь добр, свали отсюда нахуй. Взгляд незнакомца стал ещё безумнее. Мурашки волной пробежались по бледному телу Милковича, а сам он вжался в бедный унитаз ещё сильнее, в надежде, что он (Микки), подобно хамелеону, сольётся с его цветом и тогда этот рыжик его не тронет. Но заключенный даже не спешил что-либо предпринимать, он будто бы играл с ним, ему нравилось выводить Микки из себя и он наслаждался эмоциями, которые ему показывал брюнет. — Малыш боится, но не хочет признаваться в этом. — наконец, после затянувшейся тишины, которая в случае Мика казалось, длилась несколько часов, а то и дней, произносит рыжеволосый медленно, растягивая гласные и усаживается к нему на колени. — Жалкий слизняк, ты хоть понимаешь, с кем ты имеешь дело? — Я вот нет, но твоя жопа, кажется, понимает. — играя бровями, отвечает тот нахально. — Забавно, никогда не встречал столь забавных экземпляров! Удивительно! Ебанутый рыжик (как его про себя назвал брюнет) радостно захлопал в ладоши, всё ещё продолжая восседать на застывшем Милковиче. И, пока он находил эту ситуацию забавной, удивительной и всякое такое, Мик втянул воздух и старался сидеть не дыша, ему страшно. Он понятия не имеет почему этот псих вызывает у него страх, да он никогда так не боялся ещё, но сейчас! Сейчас он готов покончить со своей жалкой жизнью, лишь бы над ним так не издевались. — Милкович плохой мальчик! Плохой! — рыжик дует губы и игриво ударяет заключённого по плечу, получая недовольный и вопросительный взгляд голубых глаз. — Он играет со своим сокамерником в грязные игры, так ещё и телефоны чужие ворует. Играет с сокамерником? Хотя, Милкович всё ещё не понимает эту ситуацию, он всё равно позволяет себе оттолкнуть обнаглевшего заключённого от себя, вынуждая приземлиться на пятую точку. Сердце его бешено забилось, готовое выскочить из груди в любую чёртову секунду, только скажи. Но Мик молчал, вместо этого он удивлённо хлопал своими длинными и пушистыми ресницами и сжимал в руке чужой мобильник. — Не знаю, кто ты, но я убью тебя, если ты пойдёшь против меня. — Кишка тонка, пирожочек. Раз. Два. Три. Милкович всегда творил хуйню, но каким-то волшебным образом оставался невредимым и даже оправданным. Случай с тюрьмой не считается. Так что сейчас, видимо, поверив в свои волшебные способности, он ухватывается за воротник оранжевой рубашки и прижимает рыжика к стене. Последний расплывается в коварной улыбке и строит обиженную рожицу, отчего начинает походить на маленького мальчика, а не на опасного преступника. С помощью ловких пальцев рыжеволосого, дверь открывается, и перед ними показывается охранник. Бенджамин, — коряво написано на бейдже этого самого Бена, который сейчас был готов убить то ли сразу двоих, то ли пока лишь Милковича. — Телефоны, сука, запрещены. — Мик дёргается, никто, блять, не смеет его так называть, но рыжик притягивает его к себе, держа настолько крепко в своих объятиях, насколько это возможно. — А ну отсосались друг от друга. Ты, психованный, в камеру, а ты, ублюдок, в одиночку. Бенджамин выхватывает телефон из рук Милковича и выталкивает заключённых вон. Уже на выходе их пути с загадочным рыжим расходятся, тот, все с той же коварной улыбкой и сумасшедшим блеском в глазах, испаряется во тьме, словно его и не было никогда, а это — глупый кошмар. Да только для сна, пусть даже и для кошмара, наручники слишком трут запястья, а грубые толчки надзирателя отдаются мелкой болью, такой же реальной, как и всё происходящее. Блять, сесть в одиночку за то, что он подрочил? Классно. — Когда меня выпустят? — Сучкам надо молчать. — Мне тебе въебать, Бенохуй? Кажется, теперь он из этой одиночки никогда не выйдет. Надзиратель его озверел, глаза его стали чернее ночи, но он ничего не сделал, только в очередной раз грубо толкнул Милковича в коридор и позволил наслаждаться громкими криками. Кто-то из сидящих бил по двери и отчаянно молил простить, выпустить, кто-то смотрел за шедшим заключённым без жизни в глазах, смотрели, просто потому, что так надо, вот и всё. Одиночки уничтожают людей. Грязная комната, в которой кроме кровати и умывальника ничего нет, встречает Микки так же, как и его камера. Но по сравнению с этим убожеством, его новое жильё, где он проживает с милейшими соседями, напоминает райский курорт. — Отныне, твой дом здесь. — с этими словами Бен закрывает дверь и опускает окно решётки, оставляя Милковича одного. Стены этой камеры были полностью исписаны. Кто-то считал дни, превращающиеся в месяца, так резко оборвавшиеся на середине, кто-то писал свои имена и проклинал надзирателей, а кто-то оставлял после себя глупые, неуклюжие рисунки. Голубоглазый не стал портить итак ужасную стенку своим почерком и предпочёл сесть на твёрдую и холодную постель. Теперь понятно, почему многие так говорят про одиночки, мол, здесь люди сходят с ума или превращаются в других. Как бы и ему не сойти. А то станет, как этот рыжий хер. Здесь невозможно спать. Громкие крики остальных заключённых слышны даже через толстую стену и, как бы Микки не старался пропустить их мимо ушей, у него не получалось. В итоге, он, как обезумевший, бил по стенке и просил заткнуться нахер, иначе он всех просто напросто убьёт. Микки потерялся во времени и давно потерял интерес, он не помнит, сколько дней он здесь. Не помнит, когда в последний раз ел нормально, потому что здешняя еда была намного отвратительнее еды из столовой. Сейчас ему могли дать заплесневелый хлеб с не менее заплесневелой колбасой, порой попадались червяки, жуки. Даже страшно было трогать воду или тот же компот, мало ли, может они туда закинули что-то. Он заметно исхудал, лицо его осунулось и от прежнего Милковича остались лишь такие же голубые, злые глаза. Он больше не боялся. Он больше не боялся этого ёбанного психа и даже пообещал себе надрать его задницу, если его вообще отсюда выпустят. Пару раз он разговаривал со своим соседом и тот завидовал, потому что, по сравнению с его завтраком/обедом/ужином, у Милковича просто ёбанные шедевры, которые надо быстро есть, не выбирая. Его сосед не назвал своего имени, но сказал представлять его как человека мускулистого, афроамериканца, с отросшими и грязными чёрными волосами, заплетёнными в небрежный пучок на макушке, у него есть милая бородка, но он бы скорее сбрил её, а вместо этого ему приходится отращивать эту хрень. Он рассказывает Микки свои лучшие истории из жизни, словно сказки на ночь, будто он — его отец, стремящийся успокоить уставшего ребёнка. А Микки с замиранием сердца их слушает, пускает комментарии в его стиле и думает, что одиночки не так уж и плохи. — Три года. — отвечает ему мужчина, когда Милкович спрашивает о том, сколько он уже в одиночке. И, признаться, его пугает ответ. — Но был чувак, который сидел здесь десять лет, он тут и умер, кстати. Микки вздрогнул и пробормотал какую-то глупую шутку, которую сейчас уже и не помнит, так ему стрёмно было в этот момент. Просидеть здесь десять лет и умереть здесь же — хуже, намного хуже, чем умирать просто в тюрьме от рук того же рыжеволосого. Уж лучше последний вариант, чем первый. *** — Тебе не кажется это глупым? — осторожно, шёпотом спрашивает сгорбившийся мужчина и тут же прикусывает нижнюю губу, понимая, что лучше бы уж он молчал. Взгляд восседавшего на своей койке рыжеволосого тут же переместился на него, на его лице заиграла безумная улыбка и он наклонил голову. Зелёные глаза встретились с чёрными, показывая всю бурю эмоций и имевшегося сумасшедствия, заставляя бедного мужчину дрожать от нахлынувшего страха. — Я собираюсь показать ему прелести тюрьмы, а если он выдержит, я заберу его себе. — однако Джером, а именно так звали этого рыжеволосого психа, да-да, тот самый Валеска, известный на всю тюрьму, город, да блять, на весь чёртов мир, не рассердился на подобный вопрос, наоборот, ответил спокойно. — Возможно, на этот раз я задержусь в тюрьме чуть дольше. — А если он не выдержит? Что случится тогда? — Тогда он умрёт. Брошенная с такой лёгкостью фраза вселяет настоящий ужас в заключённого и он, кивнув, ложится на кровать и накрывается одеялом. И за что ему в сокамерники достался этот адский Сатана?