Добро пожаловать в Орион

Три ебанных дня. Три дня Микки Милкович провёл в чёртовой одиночке и, возможно, провёл бы там ещё больше времени, если бы надзиратель не увидел его полуобморочное состояние и его просто напросто не пожалели. Когда его тянули на выход, как собачку, он то и дело повторял, что им нужно вытащить его соседа из одиночки, потому что такой человек заслуживает больше и, вообще, Микки без него никуда не пойдёт. Пару раз ему даже удалось пнуть охранников, но потом он и сам свалился. Ещё день Милкович просто лежал на своей кровати и усталым взглядом смотрел не потолок, всё ещё не веря в своё возвращение. Он пропускал работу, всё так же ничего не ел и едва ли его можно было назвать человеком, потому что парень больше напоминал труп. Микки так же ни с кем не разговаривал, на вопросы отвечал кратко, только 'да' или 'нет'. Его сны показывали ему ужасную смерть его друга из одиночки, тот кричал ему, чтобы Милкович ему помог, а брюнет не мог ничего поделать, кроме как стоять и наблюдать за творившимся безобразием. Дальше так продолжаться просто не могло. Он понял, что Милковичи не сдаются, блять. Тем более один из них, он сам. Нужно было взять себя в руки и перестать показывать всем, какой дохлой соплёй он мог быть. Жизнь вновь возвращается в привычное русло, Микки потихоньку восстанавливает своё болезненное состояние и, так как долго с ним церемониться никто не будет, ему приходится черпать силы из космоса, чтобы убирать склад. Визит Мэнди откладывается на следующую неделю, он даже как-то и не против этого всего, всё равно не до неё сейчас. Микки усталым взглядом обводит наполненную столовую, с трудом находя пустой столик, куда он тут же направляется. Редко выпадал шанс поесть одному, он всегда любил есть один, поэтому остаться за обедом хотя бы на пять секунд в одиночестве, было равносильно раю. Ему больше не давали другого подноса с едой, кажется, наоборот, еда была отвратительнее, чем у других. Но если сравнивать её с той, что подавали в одиночке, то и эта казалась деликатесом. Грохот чужого подноса заставляет Милковича проглотить комок каши и медленно поднять голову. Лучше бы не делал этого, блять. Потому что прямо перед ним стоял до жути довольный собой рыжеволосый, тот самый кретин, из-за которого его посадили в одиночку. Сейчас он был спокойнее, но Микки на всякий случай сжал вилку, если что, ей можно выколоть глаз, если ситуация станет совсем плохой. Однако рыжик не предпринимал ровным счетом ничего, он просто хотел поесть и, очевидно, выбрал именно его блядский столик. — Отсядь, пока я этой вилкой не проткнул твои мягкие французские булки. — грозно шипит на него брюнет, заставляя заключённого удивлённо искривить лицо и театрально обидеться. — Хули пыришься! — Я хочу кушать здесь, картошечка. Микки готов выплюнуть очередную ужасную фразу, накинуться на рыжика с кулаками и на крайний случай вырвать ему глаз с помощью вилки (хотя тут уже вряд ли, просто больная фантазия), но он слышит шумные разговоры остальных заключённых и поворачивается, рассматривая сгорбившиеся фигуры, обсуждающие их. Сейчас Микки был звездой переговоров, слухов, будто бы он популярная звезда, которую поймали на отношениях с каким-то не менее известным певцом. Однако здесь все было куда серьезнее. Трудно было не услышать имя нового приятеля, когда народ специально громко называл их имена и чуть ли не тыкал в них пальцем, мол, гляньте на этих бессовестных, гляньте, на этого бессовестного, который заинтересовал короля тюрьмы, пизда ему. Джером Валеска. Сидящий напротив паренёк был тем самым человеком, про которого сочиняли нелепые истории, чьё имя боялись произнести (Волан-де-Морт хренов), а так же он был самым главным из заключённых в этой тюрьме. Даже если все делились на группы и в тюрьме существовало несколько группировок с главарями, Джером по прежнему оставался главным, лидером, центром. Он единственный босс в этой тюрьме. — Валеска? — с какой-то брезгливостью произносит Микки, надеясь, что это шутка. — Ох, красавица узнала своего спасителя! — на этот раз Джером разводит руками в стороны и громко кричит, заставляв надзирателей злобно шикнуть. — Какой же ты тугодум. — Псих. — снова всё с той же брезгливостью. — Тебе ведь в психушку нужно, а не в тюрьму, какого х... Микки никогда не сдерживает свой словесный понос, если ему есть, что сказать, он не сдерживает этого и говорит, даже не думая, что его слова ставит под угрозу его жизнь. Вот почему удивляется, когда вскочивший с места Джером ударяет его, больно проезжаясь кулаком по чужому лицу, разбивая губу и оставляя смазанный красный след на щеке. Перед тем, как его хватают надзиратели, рыжеволосый успевает приставить вилку к лицу Милковича и прошипеть злое: — Тебе не следовало говорить это, красавчик. Ты сам начал войну. Валеску уводят под удовлетворённые крики толпы, аплодисменты, будто бы он совершил что-то действительно стоящее. А Микки сглатывает образовавшийся ком в горле и понимает, что его кошмар начался только сейчас. Где-то в пять им разрешают выйти на улицу. Возможность подышать свежим воздухом после тяжелых дней, подкидывает Микки глупую фантазию о свободе, будто бы он сейчас стоит на футбольном поле и совсем скоро пойдёт домой, но реальность слишком жестока. Заключённые собираются в небольшие группы, потому что холодно, а их тонкие куртки совсем не греют, так что стоя вплотную друг к другу, они наслаждаются небольшим теплом. Милкович отказывался вступать в компанию стариков, куда его зазывал доброжелательный Шон, так что его место занял Дилан. В последнее время эти двое сблизились и почти всё время были вместе. Микки усаживается на скамью и чуть ли не попадает кулаком в лицо обнаглевшего Адама, чьи холодные руки прижались к тёплой шее старшего. Брюнет смотрит на него раздражённым, вызывающим взглядом, но тот только разводит руками в стороны и, показав небольшой клычок, возвращает свои руки обратно. Кингсли прижимается к нему спиной, Милковичу тепло, он хочет упасть в эти объятия, но нельзя показывать всем свою ёбанную во всех смыслах сущность. Узнай они, что Микки нравится долбиться в зад, а так же, что он вроде как не протестует против объятий, его заживо съедят. Пока заключённый обводит скучающим взглядом присутствующих, Адам поверил в своё бессмертие, теперь его руки спускались ниже положенного. Его указательный палец задевает затвердевший сосок Милковича, заставляя последнего охнуть и выгнуться. Как и ожидалось, брюнет отталкивает от себя наглого придурка, но легко и очень быстро сдаётся под этими манящими глазами. Словно кукла, собачка на поводке, он следует за Адамом, плюя на последствия и не замечая заинтересованного взгляда одного из заключённых, что всё это время незаметно наблюдал за ним. На этот раз Милкович оказывается в заброшенном саду, а на маленькой табличке, висевшей на почерневших и потрескавшихся дверях, огромными буквами было написано не входить. Но какой там, блять. Они всё равно зашли. — Какого хуя тебя опять понесло не в ту степь?! — ругается Микки, размахивая руками, но послушно подходит к Кингсли и садится на стол. — Какого хера, бро? — Я же знаю, — тихо начинает собеседник, проводя пальцами по белоснежной коже. — Знаю, что ты соскучился по прикосновениям. Все мы скучаем. Так почему бы нам не развлечься? Один раз у нас уже был. Иди на хуй. Хотя нет, стой. Не иди! Пока что. Микки запутался. С одной стороны ему и правда не хватало жесткого секса, такого, чтобы болели ноги, чтобы зад горел огнём, чтобы тело было покрыто синяками. Но с другой, это было опасно. Адам был наркотиком, паразитом, от которого нельзя было избавиться. Его можно было сравнить с алкоголем, с сигаретами, господи, да с любыми плохими вещами, которые приносят зависимость. А Микки не хочет быть зависимым от этого. И пока брюнет находится перед главным выбором дня, Адам стягивает с него штаны, оставляя их болтаться на коленях, и опускается ниже, губами обхватывая головку. Татуированные пальцы Микки зарываются в длинные волосы и он, блять, понимает, что уже возбуждён. Скатился ты, Милкович, скатился. Но похуй, как об этом думать, если прямо сейчас тебе отсасывает такой красивый парень, который, к тому же, не против и трахнуть. — Адам, блять, если нас поймают, я тебе яйца оторву. — между стонами замечает заключенный, откидывая голову назад и подмахивая бёдрами. Темноволосый отрывается от члена, проводит по основанию языком и царапает бедро Мика: — Если ты оторвёшь мне яйца, тебе же хуже будет. А потом самодовольный гад возвращается к своему занятию, на этот раз не нежничая, не дразня, наоборот, сразу заглатывает и расслабляет горло, позволяя Микки трахать его рот. — Сука, — брюнету приходится кусать запястье, потому что сосёт Адам охуенно, божественно, но даже если он и кусает его, пытается сдерживаться, всё равно всё идёт через зад и в конце концов Микки со всхлипом выкрикивает имя темноволосого, сжимая длинные пряди. Когда Адам отстраняется, заменяя рот ладонью, он не решается подносить свои пальцы ко рту Милковича, мало ли (и правильно), поэтому смачивает указательный палец слюной и вставляет. Микки от испуга замирает, удивлённо смотря на совершенно спокойного парня, который спокойно себе двигал пальцем внутри брюнета. Однако продолжить парочке не дают чьи-то шаги, а после и грубый голос надзирателей. Микки отталкивает от себя испуганного Адама и скорее заправляет рубашку в штаны, приводит себя в порядок, в то время как Кингсли пытается сделать что-то со своим стояком. Он пытается представить отвратительные картины, а голос Микки, который просит его поторопиться и сделать с этим что-нибудь, только усугубляет положение, ведь мозг подкидывает ему картинки возбуждённого Милковича, просящего двигаться быстрее. — Тебе в голову сперма ударяет постоянно, ебанный пиздюк. Выйдешь потом. С этими словами Микки выходит из укрытия, тут же попадая в руки надзирателей. Микки еле удаётся спасти свою шкуру от ещё одного прибывания в одиночке, оправдывается он тем, что, интересно было, а ещё он любит растения и поэтому пошёл посмотреть. Ему не очень сильно доверяют, но делать нечего, решают отпустить. Чуть ли не напевая песни и не подпрыгивая от собственной охуенности и наёба, Милкович, весь такой радостный, появляется в камере, не застав там ни Шона, ни Ди, ни Адама. И если двое первых его особо не волновали, то вот исчезновение последнего вместе с вещами уже очень. — Эй! — зовёт он охранника, и тыкает пальцем на койку. — А где вещи Кингсли? Полные губы надзирателя расходятся в усмешке. — Съехал несколько минут назад. А, Милкович, тебе просили передать. С гадкой усмешкой, видимо, уже зная, что же там лежит, мужчина передаёт окровавленную салфетку Микки и уходит. Последний же, дрожащими руками открывает «сюрприз» и тут же роняет его на пол, приземляясь следом. На окровавленной салфетке лежал длинный указательный палец, а к нему прилагалась записка. «Этим пальцем он тебя трахал, так? Жаль, что не успел и не успеет никогда. Благодаря тебе я в одиночке, так что насладись ужасом тюрьмы. Ты сам выкопал себе яму. Знай, что ты всегда можешь приползти ко мне на коленях, красавчик. Твой Джером.»