Добро пожаловать в Орион

      Сначала была радость. Восторг, что нет больше рядом прилипалы Джерома, нет его глупых шуток, всяких рожиц, раздражающих обращений вроде «детка» или «малыш». Восторг, что нет его вообще. В таком состоянии Милкович пробыл примерно часа два, за всё это время он счастливо улыбался и наслаждался гордым одиночеством в своей камере. Он занимал себя всякой бесполезной ерундой, хотя в основном просто валялся на твёрдой койке и смотрел на потолок с этой глупой улыбкой на лице. Затем было любопытство. Теперь Микки выходил из своей камеры и невзначай спрашивал о Джероме у остальных, желая узнать, где же он и что там с ним. Он кружил вокруг них, даже не подозревая, что многие его уже немного боятся и принимают решение обходить стороной. Не потому, что он интересен Валеске, а потому, что у Милковича яйца есть, в этом они убедились несколько дней назад. Любопытство съедало беднягу. Как взвинченный, Мик не находил себе места и подолгу разглядывал надзирателей, несколько раз даже останавливал Джексона и не давал ему съесть остывший бутерброд, задавая вопросы, на которые тот ответить не мог. Джексон просто не имел право разглашать информацию, даже если Милкович его порядком подзаебал. Именно своей любопытностью, нездоровой заинтересованностью Джеромом, он надоел ещё и Фрэнку. Так-то мужчина отпустил его на несколько дней, дал ему отдых и попросил придти только через пять дней обратно на работу, Микки находил любые способы попасть в мед.пункт. Он якобы случайно порезался, у него болела голова, его тошнило, он умирал непонятно отчего, в общем, жизнь Фрэнку он в это время конкретно так подпортил. И Галлагер уже уши себе затыкал и старался сделать всё возможное, лишь бы брюнет от него отстал, но в борьбе постоянно проигрывал. — Да, мне интересно слушать твои пидорские истории. — говорит ему как-то он, за что получает сильный удар в правый глаз. Теперь у Фрэнка болят не только уши, не только душа, но и глаз. Следующим этапом была злость. Злился Милкович не только на рыжее чудовище, но и на самого себя. Осознание своего поведения пришло к нему не сразу, но всё же пришло, что уже безумно хорошо. Теперь Милковичу не хватало таблички в руке — не подходите, злая собака, ведь именно таким он и был. Бедняге, что толкнул его на очереди к еде, он отвесил несколько тумаков и чудом спасся от изолятора, хотя идея придти туда его всё же посетила. Он ведь смог бы увидеть Дже. Злоба на весь мир была не такой долгой, как любопытство, но она потрепала нервы всем включительно. И последняя станция осознание. Осознание, что рыжеволосый психопат, чьи руки замараны в крови сотни невинных людей, ему небезразличен. Более того, он испытывает к нему какие-то тёплые чувства, но отказывается называть их любовью. Ему страшно. Страшно до чёртиков, ведь полюбить такого, означает не только погрязнуть в вечных страданиях, но и выйти отсюда ни с чем. Джером ведь балласт, он потянет его на дно, заставит быть с ним рядом, а ведь у него пожизненное. Он отсюда никогда не выйдет, плюс жизнь ему разрушит. — Да ебанный насос! — кричит Микки из-за мыслей в его голове, что угараном снесли весь здравый смысл и пустили его жизнь по пизде. Он скидывает остатки нетронутой еды в урну и уходит в свою камеру. Сейчас парень действительно готов уничтожить каждого, кто встанет на пути, ведь избить кого-то из-за собственных чувств, было одним из занятий, когда он ещё был на свободе. Просто так легче, избив другого, выместить свою злость. Микки знает, как это неправильно и по-больному, но он слишком привык к этому и изо всех сил старается меняться. Столкновение с самодовольным Чарли не приносит никакого удовольствия, только растерянность, ещё большую злобу и желание скрыться как можно скорее, ведь ещё немного и он сорвётся. А что, этот хотя бы заслужил. — У Джерома плохой вкус, раз он выбрал тебя. Чем ты его можешь удовлетворить, последняя шлюха, играющая с людьми, да ты ноги перед каждым раздвигаешь. Ох, а вот это терпеть он не собирается. Схватив Чарли за волосы, Микки больно прикладывает его головой об стенку, разбивая нос. Он пинает ногами худое тело, в то время как парень, умываясь собственной кровью, пытается защититься и хоть как-то встать, но бесполезно. Чарли зовёт на помощь и прежде чем Микки хватают за руки, оттаскивая, брюнет успевает в последний раз больно ударить того по животу. Его ведут в изолятор, один из надзирателей неодобрительно качает головой и говорит что-то вроде «скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты», явно намекая на то, что Микки псих, прямо как и его рыжик. Джексон только цокал языком и вёл спокойного, немного довольного парня, удивляясь его спокойствию и равнодушию ко всему происходящему. Как он знает, в изоляторах ловить было нечего. Над заключёнными издевались, не давали им нормальной еды и отдавали объедки, хотя чаще им перепадали прошлогодние продукты, от которых потом тошнило, но врача им не выдавали. Как говорится, это наказание. Джексон, кряхтя, пытается вставить нужный ключ в замочную скважину и, когда он таки угадывает, который из всей связки принадлежит данным апартаментам, мужчина отходит, пропуская Милковича вперёд. Тот, смеясь, отвечает на это фирменной игрой бровями: — Благодарю, блять. Как только дверь с грохотом закрывается, а шаги их удаляются, Микки думает, что всё. Доигрался. Теперь ему до конца своих дней гнить в этой яме, ведь он даже есть это говно не сможет, да так и с ума сойти можно будет, в этом узком помещении. Он трёт виски, нажимая на них сильнее, ибо пульсация его доканала, а потом, решив попробовать, авось прокатит, громко так заявляет: — Валеска, отзовись! — и понятное дело, не будет никакого Валески здесь, но попытаться стоило. Вдруг они соседи. Шорох. Кто-то громко кашляет и до ушей брюнета доходит родной, будоражащий голос: — Микки? Что ты тут делаешь, детка? — и либо это приятные галлюцинации, либо это действительно так. — Чёрт возьми, ещё недавно я представлял, как беру тебя в этой узкой комнатке, а тут ты. Ты не плод моего воображения? Живот приятно скручивает, тело подрагивает от накатившего возбуждения и Мик, забывая где он находится, хриплым голосом отвечает: — Я настоящий, придурок. — ведь настоящий же? Микки и в себе уже сомневается. — Что именно ты представлял? Микки знает, что сходит с ума из-за него, но ничего поделать с собой не может. Джером молчит ещё минуту (что кажется вечностью для голубоглазого), но затем, с пошлым причмокиванием, он принимает эту игру, плюя на то, что другие тоже могут их слышать. — Я представлял, как ты заходишь сюда весь такой в костюме, садишься передо мной на колени и начинаешь отсасывать. — Валеска усмехается, рукой проводя по возбуждённой плоти, прикрывая глаза, для лучшего представления картины. Он слышит, как Микки за стеной громко стонет, видимо, тоже представив это. — Я бы сжимал твои тёмные пряди волос, трахая этот рот жестоко, как ты и я любим, ты бы давился моим огромным членом, но делал усилия и принимал меня, давал руководить процессом и был послушным мальчиком. Микки стягивает свои оранжевые брюки до колен, вместе с бельём, сплёвывает на пальцы и начинает надрачивать себе. Ресницы его подрагивают, хочется ощутить член Валески во рту, вспомнить те жаркие, страстные поцелуи, которые он ему дарил в ту ночь. Но эта чёртова стена. — Я бы кончил тебе на лицо. — всё продолжает Джером, размазывая естественную смазку по члену. — Ты бы проглотил, не так ли, малыш? Ты бы проглотил, лёг бы на спину и раздвинул свои ноги, молил войти в тебя и оттрахать, как последнюю шлюху. Детка, не засовывай пальцы, ещё рано. — и Мик, собравшийся было уже сделать это, с горечью убирает руки от изнывающей от желания дырки и кусает нижнюю губу. — Я бы медленно стянул с тебя штаны, сжал твой вставший член, сплюнул бы на руку, размазав затем ладонью слюну по своему огромному члену и вставил тебе без подготовки. Ты бы стонал, громко, так, что все слышали, кто тебя трахает. Чтобы все слышали, кому можно тебя трахать. Я бы выбивал из тебя своё имя, оставлял царапины, кусал до крови, шлёпал твою задницу до покраснения, так, чтобы ты сидеть потом не смог. А ты бы отдавался мне, весь. Микки не сдерживается, плюет на всё, смачивает пальцы слюной и вставляет сразу три, начиная двигать ими в себе. Он стонет громко, специально для Джерома, как тот и хотел, и представляет, что вместо пальцев в нём член рыжика, что Валеска рядом. Он чувствует горячие поцелуи на своём теле, что выжигают его без остатка, будто оставляют следы и напоминание о пренадлежности Микки ему. Микки вообще не нравилась сама мысль — принадлежать кому-то, ведь он человек свободный и принадлежит лишь себе, но отдаться целиком и полностью Джерому хорошая мысль. Слишком хорошая. Микки грубо двигает пальцами в себе, слушая возбужденный голос Джерома, который продолжает говорить о том, как бы он его поимел, брюнет вознаграждает его стонами. Ещё несколько движений и Микки изливается на пол, он вытаскивает из себя пальцы и хмурится, сейчас ему действительно хорошо. Так проходят два с половиной дня. Он дрочит себе, представляя Джерома, пока тот рассказывает разные пошлые истории с ними в главных ролях. Остальные заключённые не шибко радуются такому, ведь слушать их стоны надоедает, надоедает и дрочить на них, словно они порноактеры. Они разбиваются на два лагеря. Первые кричат, что пора прекращать, это издевательство над их ушами, а вторые кричат, что пусть продолжают, ведь когда ещё их так развлекали, в изоляторе то? Микки не ест, отвергает эту грёбанную еду и обсуждает её с Джеромом в перерывах между дрочкой. — А у меня какой-то салат. — радостно говорит ему тот, но потом уже злобно и грозно шипит. — Сука, что за гадость они готовят. Вот я выйду и всех их заставлю жрать это дерьмо. — Чувак, мы ведь не на курорте. — смеясь, отмечает Мик. — Не смей есть много, вдруг отравишься ещё. И... блятьблятьблять, к чему такая забота? Джером сочтёт это странным и пошлёт его к хуям подальше! — Оу, моя детка заботится обо мне. — и нет, Микки не угадал. — Всё в порядке, я не стану есть это говно. Всё идёт хорошо. Так, как нужно. Вот так вот проводить время в изоляторе, когда твой сосед горячий Валеска, нравится Микки куда больше, чем просторная (почти) камера и нормальная (почти) еда в столовой. Но потом всё идёт по пизде. Во второй половине дня — примерно, Микки не знает, но думает, что сейчас должен быть вечер — Джером утихает. И все попытки Милковича хоть как-то позвать его, заканчиваются провалом. Парень даже пробует позвать его с помощью таких же пошлых «я бы тебя», но и так тот не отзывается. Сначала Микки сбрасывает всё на то, что Валеска, возможно, просто спит, и решает не беспокоить его. Но на следующий день, а точнее, когда Микки просыпается, он вновь первым делом зовёт рыжика. Но даже так он молчит. Теперь брюнет начинает серьёзно волноваться. Не умер ли он? Не отравился ли? Не вскрыл себе вены? Хотя тут даже нет острых предметов, но, Мик думает, Джером и так сможет. В общем, в голову приходят самые ужасные мысли. Джером не может умереть. Он не может кинуть его вот так. Микки не может усидеть на месте, он бьёт кулаком по стене, зовёт заключённого, затем бьёт по двери и бунтует, мол, выпустите, блять. Но какой там, как будто его послушают. Так и проходит его неделя в изоляторе. Когда Милковича, наконец, отпускают, он думает набить Джерому морду, ведь проходя мимо его клетки, он видит, что там никого и нет. Сначала ему кажется, что всё было лишь иллюзией, больной фантазией, но она была так схожа с реальностью, что часть Милковича отвергает это. Он ищет ублюдка по всей тюрьме, пока шокированный Дилан не останавливает его и не морщится. Микки пытается отбиться от мужчины, потому что ему некогда играть в молчанку, но тот шокирует его словами и выбивает землю из-под ног: — Джером сбежал неделю назад из изолятора. Его разыскивают все. Так что нет смысла искать его здесь, он небось уже укатил куда-то далеко-далеко.