Добро пожаловать в Орион

      — Что ты делаешь посреди ночи, блять? — возмущённо спрашивает Микки, когда стоящий на коленях и что-то бормочущий Нейт начинает медленно напрягать. — Молюсь. — коротко отвечает тот, даже не взглянув в сторону темноволосого. — И тебе советую. — Но ты не верующий. — Я им стал, блять, благодаря тебе и твоему дружку. — Ой, да с тобой все будет нормально, если ты об этом. Микки прекрасно понимал правду, как понимал и желание Джерома быть единственным в его жизни. Однако вряд ли тот хотел этого из великих чувств любви к брюнету. Обычное желание владеть своей игрушкой, раздражение, когда игрушка больше не твоя, кто знает, что в голове Джерома творится. Порой выходит, что даже сам Джей не в курсе происходящего. Микки всегда знал о своей ужасной стороне – говорить, а затем думать. Так что, подставив таким способом сокамерника и недавно приобретённого тюремного друга, он раскаивался и готов был в случае чего отомстить. Ради Нейта он смог бы перейти дорогу рыжему дьяволу, но первый в его способностях сделать это, мягко говоря, сомневался. Утром у Микки болит голова, под глазами тёмные и абсолютно точно видные круги, а состояние схоже с вечным состоянием Халка, а-ля крушить, а-ля ломать. Посиделки до самого утра не обошли стороной и Нейта, так что и его лицо украшали всевозможные страшные круги, полнейший беспорядок в волосах, будто бы он не расчёсывался год, ну, и состояние полной амебы, которая даст в морду, только тронь. Их болезненный вид был виден невооружённым глазом, но всем хотелось поддеть пидора Микки и его нового любовника, выдумать свою историю, основанную на лжи, лишь бы выбить место с Джеромом, что они начинали шутить о бурной ночи. Сначала-делаю-потом-думаю-Микки, не думая о последствиях, просто говорил на отъебись, и уходил с поднятым вверх средним пальцем, Нейт молча следовал за ним. За завтраком они молча сопели в тарелку, не поднимая голов и не контактируя друг с другом. Окружающие тыкали пальцем и не хотели садиться рядом, что, впрочем, не задевало их голубые чувства. Они, вообще-то, договорились придти к выводу, что Нейт бросил его, дабы не возникли проблемы, но что-то пошло не так. Люди начали верить в правдивость их отношений, а они и не отрицали. Зато борьба за главную роль в спектакле перевернула тихую жизнь в Орионе. Бык и Джером воевали и набирали людей в свои отряды, стремясь получить первое место и лучших рабов. Они почти не пересекались, а если и делали это, то смотрели друг на друга взглядом полным осуждения и ненависти, и, если в зелёных глазах Валески ещё была усмешка, то Арчер просто превращал взглядом в ничто. Микки всегда умудрялся получить вип-билет к неприятностям, судьба любила его мучить (видимо, расплачивался за свой острый язык и дерьмовые поступки), всячески подкидывая неприятности на белую задницу. Этот день не обошёл его стороной. Когда брюнета чуть ли не силком привели в библиотеку, явно не с намерениями заставить его прочитать классиков, Милкович подумал, что ошибся, назвав этот день удачным. Он с возмущением всплеснул руками в воздухе и уселся напротив Уортена. — Не хочешь присоединиться к моей банде? — лениво протянул Бык, стуча пальцами по деревянному столу, стараясь не заострять внимание на том, с каким интересом его разглядывает Микки. — А ты себя Громким Быком назвал, потому что в постели такой же? — отвечают ему с усмешкой и вскидывают руки вверх а-ля «это просто вопрос, не кипятись»; Микки изображает настоящую невинность и непонимание, он якобы не знает, почему с лица Арчера пропала маска неприступности и натянулась новая — желания размазать щенка по стене, с крупицей пошлости. — А ты проверь. — Оу, нет, не посмею. И, знаешь ли, не горю желанием вступать в какие-то банды, так что, покусики, я пошёл покорять полы в толчках. Сегодня моя очередь их мыть. Микки встаёт из-за стола в приятном удивлении, что его никто не пытается остановить, но потом понимает, почему: — Знакома тебе Мэнди Милкович? Сестрой тебе является, малыш? Зверея, Микки резко поворачивается лицом к ублюдку и, краснея от злости, тычет пальцем: — Только посмей ей что-нибудь сделать, уебок. Лучше не переходи мне дорогу, если живым хочешь остаться. — У меня есть люди на свободе, так что тебе же лучше встать на нашу сторону. — Арчер перехватывает руки Милковича и тянет его на себя, смиряя злым взглядом и выигрывая ростом в схватке. — С ней всё будет в порядке, я не мудак. — Тогда не веди себя, как мудак. Ударив теперь уже своего босса коленкой в пах, Микки сбрасывает чужие руки со своих и быстрым шагом уходит прочь, на этот раз оставаясь безнаказанным. Юзеф, будучи самым нормальным и адекватным среди всех присутствующих тюрьмы, но безумно падким на очарование рыжеволосого дьявола и слишком наивным, как и все люди, боялся тюрьмы и не понимал её законов. Пытаясь влиться в общую среду обитания и вообще хоть как-нибудь подружиться с инопланетными существами (в его понимании), у коих мозг был размера с горошек, Стенорсон потерпел неудачу. Его считали милым, особенно местные феи, которые не просто так считали, но тайно (или не очень) завидовали этому. Смазливой внешностью он привлекал даже гетеросексуалов, которые не были бы против провести с ним ночь, для начала. Но Юзеф был предан Валеске даже в тюрьме, не отходил от него ни на шаг. Его сравнивали с маленьким и милым псом, что немного оскорбляло, но Юзеф стойко не подавал вида. Микки Милкович стал для Стенорсона небольшой проблемой и камнем преткновения, грозящим выбить его из любимчиков и отобрать лидирующие позиции, без которых он подобен рыбе на суше. Но Юзеф не брызгал слюной и не кричал на весь мир о ненависти к неизвестному парню, даже не строил гадких планов, а просто надеялся, что Валеска не кинет его, что он никогда не был минутным увлечением, наскучившим рыжеволосому по приезду обратно в тюрьму. Иначе вся его любовь, жертва, всё это окажется таким жалким, что разобьёт юное, ещё не окрепшее сердце мальчишки. Убираться в грязных туалетах — подобно смерти, вот серьезно. В носу потом подобный запах говна и мочи, смешанный с плесенью, стоит ещё как минимум неделю. Микки долго оттягивал своё дежурство и по возможности перекладывал на других, иногда применяя силу, но вот настал его заветный час, к которому он не был подготовлен. Убирая прилипшие тёмные пряди со лба, Милкович недовольно цокает, услышав скрип двери. Какому идиоту вздумалось пойти в туалет, если там висит табличка: идёт уборка. Но позже всё объясняет торжественная улыбка рыжеволосого петуха, которую брюнет видит в зеркале. Микки недовольно закатывает глаза и оборачивается, издав пассивно-возмущённое «воу», когда Валеска толкает его к раковинам. Он стягивает с рук голубые (чтоб их) перчатки, с остервенением швырнув их в раковину, и вытягивает руку, отталкивая, намереваясь держаться на расстоянии. — Притормози, рыжий лобок. Только не говори, что собираешься приставать ко мне в этом омерзительно пахнущем туалете. — Какая разница где, главное с кем. — хмыкает тот, убирая чужие руки и все же наваливаясь на временного уборщика. Джером удовлетворенно выдыхает куда-то в шею, а потом проводит языком по ней, скалясь, как дикий зверь. Осознание, что во время его отсутствия, к Милковичу притрагивался Нейт, а возможно и не только он, бьёт по голове железной битой, отключая здравый смысл. Он звереет на глазах, только представив картину запыханного Микки, раздвигающего ноги перед каким-то там смертным, и сладко стонущего. Он до боли стискивает плечо голубоглазого заключённого, вынуждая того вскоре упасть на колени, прямо напротив ширинки. Смотреть на брюнета вот так, сверху вниз, уж очень нравится ему. Джеромовы пальцы дёргают за копну тёмных волос, стискивая в кулаке, и направляют к паху. Господи, Валеска уже успел возбудиться об одной только мысли, как будет извиняться и доказывать свою принадлежность ему Микки. Однако последний, осознав, чего от него хотят, с явным недовольством пихнул того по бедру, показывая своё нежелание. — Ты, жертва пьяной акушерки, убрал руку от моих волос, пока я не откусил тебе твоего дружка. — Микки поморщился — ещё неизвестно где этот член побывал, а ему отсасывать значит. Нет уж. — Нахуй иди с такими загонами, чувак. — Соси давай, шлюха маленькая. — Как ты меня назвал, рыжее хуйло? Ударив кулаком Джерому в пах, отчего тот тут же убрал руку, Микки толкает его. Рыжее хуйло, как его теперь всегда и будет называть татуированный, падает, задев ведро с водой, и в итоге вся жидкость выливается из краев. Милкович наваливается сверху, нанося сильные удары по блядски красивому лицу, прикладывая всю свою ебанную любовь, чтобы было ещё больнее. Но Валеска не остаётся в долгу, так что и он получает свою порцию боли. Все заканчивается так же быстро, как и началось. Мокрые из-за воды и побитые, они валяются на холодной плитки вонючего туалета, не находя в себе силы встать. — Спасибо, мои кулаки давно чесались ударить твою пидорскую рожу. — с усмешкой проговаривает Мик, пытаясь забить на осознание, что убирать это дерьмо он будет один. У него, между прочим, все тело болит, почти везде синяки и ссадины, так что пусть кто-то другой убирает, он ведь умирает. Джером вдруг резко переворачивается; атмосфера обычного дружеского нагоняя вдруг сменяется чем-то другим, по большей части интимным и запретным, возбуждение отдаётся в виде приятной боли в животе и во взглядах двух заключённых. Голубые глаза, подобные морю, отдают себя, позволяют погрузиться в прекрасные зелёные. Джером заботливо (?) убирает прилипшие пряди со лба брюнета и наклоняется ближе, отводя взгляд в пользу алых губ, пока Микки пытается найти здравый смысл и вовремя убрать с себя здоровенную тушку. — Можно я тебя поцелую? — подобные вопросы Микки слышал в фильмах, в сопливых романтических драмах, которые так любит смотреть Мэнди, считая этот вопрос глупым, ведь если хочешь и чувствуешь момент — целуй, хули спрашивать. Ведь это безумно неловко — отвечать на вопрос. — Иди ты нахер. — здравый смысл победил романтическую соплю, так что теперь Микки не позволит этому гаду одурачить его и покуситься на святые французские булки. — Сваливай с меня, пока я тебе опять не вмазал. — Ты портишь атмосферу, детка. Вздох, всплеск воды и неловкий писк, вырвавшийся совершенно случайно, раздаются в туалете, когда Джером накрывает чужие губы своими. Он обводит языком верхнюю губу, засасывая её и чуть кусая, оттягивая в сторону, а потом целует со всей пылкостью и страстью, чуть ли не воя, когда Милкович сдаётся и отвечает ему на поцелуй. Этот поцелуй похож на воссоединение давно не видевшихся влюблённых, ведь каждый хочет показать, как сильно скучал, и, так как на словах это выразить тяжелее всего, они вкладывают все свои чувства в поцелуй. Микки стонет, царапая маленькими ногтями его мокрую одежду, и раздвигает ноги, позволив коленке Валески надавить на член, вызвав ещё более громкий стон наслаждения. — Я скучал по тебе, — в бреду страсти сознается брюнет. — Так скучал по тебе. Джером отвечает на это укусом в шею и поцелуем в ключицу, не переставая надавливать на вставший и уже сочащийся естественной смазкой член. Мокрая одежда, что так липнет, заставляет ещё больше возбудиться и желать большего. Микки развратно трётся о Валеску, не выпуская рыжие волосы из своих цепких рук. — Мне сегодня позвонили, сказали, что отец скончался. Не то, чтобы мы были близки, но он ведь мой отец как никак, знаешь ведь, м? Я...ты можешь придти пораньше? Мне не хочется сегодня быть одному. — Нейт! — простанывает Микки, вспомнив грустное лицо друга, которому, видимо, не совсем нравилось просить об этом, но он просто не мог быть один в этот момент его жизни. Как Милкович мог забыть об этом, какого хрена позволил себе развлекаться тут с этим ублюдком. — Какого хуя ты мне Нейта вспоминаешь! — рявкает Джером, схватив Милковича за подбородок и направив на себя. — Ты совсем обнаглел, щенок. Тот, кто имеет право прикасаться к тебе, тот, чьё имя должны выстанывать эти губы, я, Джером Валеска. Заруби это себе на но...— Мик отпихивает от себя громилу, не дав даже шанса досказать, и, еле встав с мокрого пола, убегает, бросив напоследок лишь: — Приберись тут, пожалуйста, Джером Валеска. Буду должен, уберусь потом за тебя. Кого-то вновь надо ставить на место, а для кое-кого другого копать могилку.