Однажды было небо

      …Мальчик осторожно выглянул из-за угла, нырнул в тёмный зев переулка, быстро обогнул обшарпанное здание и остановился около кривой железной лестницы. Он нажал кнопку звонка и широко улыбнулся, когда глазок теплочувствительной камеры, снимающей каждого посетителя, автоматически развернулся к нему и осветил его бледное лицо.       — Уже иду, — нервно раздалось из интеркома, и вскоре в проёме двери появилась хозяйка дома — тощая, как пересушенная вобла, с хищным прищуром блёклых глаз. Крашеные желтоватые локоны, подхваченные шпильками у затылка, спереди небрежно падали на угловатые плечи. Потянувшись, женщина спустилась по лестнице, громыхая каблуками.       — Долго ты сегодня, — она сканировала мальчика жёстким взглядом. — Ну? Получилось?       Он кивнул и протянул ей деньги, которые сжимал в кулаке. Женщина быстро пересчитала купюры; суровые складки меж её тонких бровей немного разгладились.       — Хорошо, — сказала она сухо. — Видимо, пришлось тебе с ним повозиться, он такой дёрганый — своей тени пугается. А ты ничего не прячешь от мадам Гризельды, малыш?       — Нет, мэм, — мальчик с готовностью развёл руки в стороны, безмятежно глядя на неё ясными лазоревыми глазами, и женщина ловко ощупала его, залезая костлявыми пальцами под ветхую рубашку, обследовала все карманы и даже бесцеремонно оттянула пояс штанов. Когда процедура досмотра была закончена, глаза мадам Гризельды заметно потеплели.       — Умница, — она отделила от растрёпанной денежной пачки три купюры и протянула мальчику — тот слегка поклонился в знак благодарности — и даже быстро потрепала его по длинным спутанным волосам, кое-как собранным в небрежную косу. — И откуда ты взялся на мою голову, такой славный? Кругом одни обманщики и недоумки, надоели мне до отрыжки. Эти чёртовы бляди надеются, что мадам Гризельда скоро сыграет в ящик и оставит им всё, что имеет. Чёрта лысого они получат! Расти скорее, красавчик, успеешь возмужать до того, как откину копыта, — завещаю всё тебе. Сегодня у меня есть несколько свободных комнат, хочешь переночевать и помыться?       Мальчик кивнул, и она кинула ему самый обычный железный ключ с металлической бирочкой, на которой значился номер.       — Смотри, чтобы к полудню тебя оттуда как ветром сдуло!       — Я знаю, мэм.       Он снова обогнул здание, вошёл внутрь с центрального входа и стал быстро взбираться по лестнице на второй этаж. Вслед ему неслись полупьяные женские смешки.       — Гризельдин хвостик, смотрите-ка! Эй, парень, она тебя уже трахнула или приберегает на чёрный день?       — Блюдёт его невинность…       — Или ждёт, когда у него в штанах кое-что отрастёт…       Не обращая внимания на издёвки, он вставил ключ в нужный замок, толкнул дверь и запер её изнутри. Затем перекинул косу через плечо, быстро вытащил из колосьев волос несколько мятых купюр, улыбнулся и спрятал их в задний карман. Кровать была широкой, с толстой периной. Он до сих пор не мог привыкнуть спать на такой мягкой поверхности, поэтому просто стащил на пол подушку и плед, и устроился напротив голографа.       Сегодняшний клиент, на которого ему любезно указала Гризельда, действительно оказался мнительным, постоянно озирающимся по сторонам одышливым типом: вытащить бумажник у него из кармана было задачей не из лёгких. Однако всё прошло довольно гладко: он уже наловчился в своём ремесле, действуя со сноровкой профессионального фокусника, и попался всего пару раз. Но в таких случаях в игру вступала сама Гризельда, цепко хватая его за руку и клятвенно заверяя разгневанного клиента, что она проделает с этим гадким воришкой такие ужасные вещи, которые идиоты-полицейские только в кино и видели. Ему оставалось лишь правдоподобно скулить и умолять Гризельду отвести его в Грандполицию — и тогда в глазах обокраденного клиента зажигались недобрые мстительные искры. В самом деле, что могли сделать грандполицейские?.. Иное дело старуха Гризельда с её мощной крышей из местных головорезов… Никто ни разу не пожалел неопрятного худого подростка, желая избавить его от обещанных суровой бандершей кошмаров, но на это и делалась ставка.       Мальчик взял в руки пульт, и голограф ожил: на экране зажглось изображение новенькой высотки, облицованной ярким стеклом, а возле здания стоял прямой, как доска, сенатор Арланд Витте и со свойственной ему ледяной невозмутимостью отвечал на вопросы журналистов. У его правого плеча пристроилась девочка лет восьми-десяти, кокетливо улыбаясь на каждую вспышку камеры, — пожалуй, самая знаменитая, самая обеспеченная и, несомненно, самая счастливая девочка Грандполиса. Сенатор изобразил пригласительный жест, и девочка, припрыгивая на месте, как ретивая козочка, перерезала символическую красную ленту перед входом в здание.       Мальчик ухмыльнулся, зевнул и показал малолетней дочери сенатора средний палец. Девчонка была тонкая, гибкая и по уши увешанная дорогими бирюльками — он подумал, что легко свернул бы её длинную шею, обвитую жемчужной ниткой. Он бы мог убить её, если бы встретил, но… она была очень хорошенькой со своими кружавчиками, нежной сливочной кожей и блестящими голубыми глазами, а хорошенькую девочку всегда можно дорого, выгодно продать. Он знал это наверняка.       Может быть, с такой, как она, придётся непросто, но никто и никогда не смог бы убедить его в том, что у неё нет цены. Цена есть у каждого, да, сэр…       … — Сэр! А сэр!       — Это ты, непунктуальная маленькая мышка? Вре-е-емя!       Взмыленный Пауль отпрянул, когда светящийся циферблат массивных часов чуть не въехал ему в нос.       — Десять сорок, сэр! — испуганно сообщил он.       — Ты должен был стоять тут ровно в десять.       — Я заблудился, я…       — Теряешь очки, — проворчал «сэр», слезая с байка и потягиваясь. — Минус десять в твою копилку исполнительности.       — Я больше не буду. И с заданием справлюсь, — последняя фраза вышла не слишком уверенной, но Пауль подкрепил её улыбкой, стараясь не думать о том, как провёл прошедшую ночь. Однако ноющие мышцы и чувство разбитости то и дело возвращали его к ней: бесконечная прогулка по Грандпарку, робкие попытки найти место, где можно было бы прилечь. Побоявшись спать на скамейке — не слишком-то хотелось попасть в паучьи лапы грандполицейских, — Пауль забился под низкий балкон одного из вычурных домов и просидел там до утра, временами проваливаясь в душную, неприятную топь дремоты. Холод не мучил его: температура воздуха регулировалась, не падая ниже положенной границы, но лежать на голом бетоне было невыносимо. Тело корчилось в муках и бунтовало против такого обращения. Единственный плюс состоял в том, что мозг по-прежнему отказывался переваривать свершившиеся события в подобной обстановке. Предаваться духовным страданиям, как и радости, проще всего в относительном физическом комфорте. В голову настырно лез пансионский ужин, щедрый и обильный шведский стол, ароматы настойчиво пробивались сквозь дрёму, а ещё вспоминались вечерние таблетки — иммуномодуляторы были необходимы, они строили в его организме добротный щит против инфекций. А что станет теперь, когда никто больше не предложит ему спасительных лекарств?       — Угу. Будет обидно, если не справишься. Кто ещё назовёт меня «сэр»?       — А как вас зовут? — спохватился Пауль. — Вы вроде бы так и не сказали… Мистер…       — Баст.       — Это Себастьен? Да?       — Сто вопросов в минуту. Можешь помолчать?       — А задание? Какое оно?       — Сейчас узнаешь. Двигай ногами.       Когда они прошли мимо главных ворот здания бывшего химического завода, зловещего исполина, мрачно щерившегося узкими провалами окон, и приблизились к лазейке — в ограде недоставало нескольких стальных прутьев — энтузиазм Пауля почти затух, сменившись страхом, который стоял в горле противным наждачным комом. Завод был окружён ореолом самых различных жутких слухов: Пауль знал только то, что когда-то там произошёл взрыв, работы прекратились, и здание приобрело статус мертвеца, предназначенного под снос и утилизацию. Внутри было темно, пахло отходами, сыростью и чем-то больнично-едким. Баст включил на часах фонарик, осмотрелся и свернул влево; Пауль припустил за ним, ойкая от страха и стараясь не отстать ни на шаг. Густав рассказывал, что в здании завода обретались крысы — уродливые серые животные, способные выживать даже в самых жёстких условиях.       — Тут правда водятся эти… крысы? — просипел Пауль, задыхаясь от непривычно быстрого шага.       — Крысой станешь ты сам, если сболтнёшь кому-нибудь о том, что видел, — весело ответил Баст. — Пока тут водимся только мы, но не исключено… Так-так, нам сюда.       Ныряя в проём железной двери, болтающейся на одной петле, Пауль подумал, что он не отказался бы превратиться в крысу, живучую и приспосабливающуюся; быть человеком в нынешних обстоятельствах оказалось совсем не выгодно. Железный пол стонал под ногами на разные лады. Пауль довольно скоро привык к неприятным скрежечущим звукам и даже немного приободрился. Похоже, слухи об ужасах завода действительно были всего лишь слухами.       Один из узких вонючих коридоров-труб вывел их на небольшую площадку, напоминавшую вышку для прыжков в бассейн. Баст остановился, подозвал Пауля и осветил пространство прямо перед ними: облако света выхватило что-то похожее на мусоропровод старинной конструкции и на духовой шкаф одновременно. Сооружение частично перекрывали разбросанные тут и там пластиковые и металлические контейнеры.       — Видишь, мышонок? Тебе нужно открыть вот ту дверку. Да, ту самую, в трубе. Спускайся.       Пауль осторожно, стараясь не отрывать скользящих подошв от пупырчатой жестянки пола, приблизился к краю и с опаской заглянул вниз.       — Высоко!       — Да ладно! Футов пять-шесть, не больше. Давай.       — А вы?       — А я подожду тебя здесь.       Пауль ещё раз беспомощно обернулся в надежде найти поддержку и, вздохнув, снова уставился вниз. Голова закружилась. Но спасовать сейчас означало полный провал: голод, ужас, бугристый бетон в качестве матраца, полное и сильнее всего пугающее одиночество. Он попытался сгруппироваться, зажмурил глаза и ощутил тычок в спину: не слишком сильный, но и такого оказалось достаточно, чтобы через несколько секунд он обнаружил себя стоящим на четвереньках на грязном полу между змеиными зигзагами оторванных труб и рядами железных ящиков. Колени отозвались резкой болью, в желудке желейно всколыхнулось что-то ледяное. Пауль кое-как отлепил зудящие ладони от пола и поднял голову.       — Вы зачем дерётесь? — плаксиво крикнул он и закашлялся. Запахи затхлости и химикатов облепляли его, раздирали ноздри и заставляли лёгкие натужно сотрясаться.       — Я даже не начинал, — Баст сел на край выступа, подобрав под себя ноги и подсвечивая фонариком пространство. — Ускорительный пинок ещё никому не повредил. Поднимайся. Помнишь задание? Открыть дверь.       Пауль, неловко переваливаясь через контейнеры, добрался до квадратной глазницы «мусоропровода» и попытался дотянуться рукой до мутной панели с отвалившимися кнопками. Не вышло. Он попрыгал на месте, но отбитые колени не желали слушаться и тянули его вниз, подобно булыжникам. Он разочарованно хлюпнул носом.       — Не достаю! Что теперь делать?       Баст фыркнул.       — Нетрудно догадаться, у кого был самый низкий уровень IQ в вашем институте благородных отпрысков. Поставь ящики друг на друга. Подожди, эй! Чем ты будешь открывать замок, пальцем? Нужен магнитный ключ.       — А где он?       — Поищи рядом. Валялся где-то там. И шевелись, парень, ладно?       Прошло не менее пятнадцати минут, пока Пауль, склонившись в три погибели, облазил всю территорию вокруг огромной трубы, высматривая ключ и шаря ладонями по грязному полу, усеянному мелкими камешками, осколками пластика и чёрт знает ещё какой дрянью.       — Ничего нет! — наконец крикнул он, выпрямляясь. Спину тянуло так, как будто он разогнулся впервые за год. За грудиной кололо и жгло.       Баст полулежал на выступе, подперев голову рукой, и буровил Пауля таким страдальческим взглядом, как будто он сам, сбиваясь с ног, занимался бесплодными поисками треклятого ключа.       — А под ящиками ты смотрел?       — Под ящиками… — Пауль растерянно обернулся.       — Чего ждёшь?       — Мне их не сдвинуть…       — О'кей, — он пожал плечами. — Тогда я пойду, да?       Пауль насупился и поплёлся к контейнерам. Злые слёзы наползали на глаза, и он нервно размазал их по щекам.       «…Или из грязи. Только тогда ты будешь хоть чего-то стоить».       Слова Феличе дробью стучали в висках. Вчера он мало что понял из её короткой речи, но теперь фраза стала обрастать смыслом и — как ни странно — обеспечила ему прилив сил. Пауль вдохнул спёртый воздух, вытер нос рукавом и принялся двигать ящики, скрежеща зубами и обливаясь потом.       Он двигал, и двигал, и двигал, а ключ всё не находился. Когда четырнадцатый ящик заскрипел и нехотя отъехал в сторону, Пауля замутило. Дрожа, он рухнул на колени, прижался лбом к холодному железному боку контейнера, и его стошнило тягучей слизистой желчью. Мир волнообразно закачался, сливаясь в злобное серое месиво перед глазами; ему показалось, что прошла вечность, прежде чем рвотные спазмы, раздирающие желудок и глотку, начали отпускать его.       Рваный рукав рубашки из дорогой вискозы снова покорно впитал в себя слёзы, сопли и слюну; утеревшись, Пауль медленно поднялся на ноги и попытался сфокусировать взгляд на высокой фигуре там, наверху.       — Ключа нет, — прошептал он и закрылся поцарапанной грязной ладонью, когда свет фонаря больно ударил ему в лицо.       Баст сунул руку за пазуху и медленно накрутил на палец длинную цепочку — в середине блеснуло что-то тёмное, объёмное.       — Совсем забыл, — сказал он с извращённым удивлением в голосе. — Я же повесил его на шею. Лови.       Пауль автоматически сложил кисти лодочкой, и ключ спланировал в самую середину, мягко клюнув ладонь.       — Ты придурок, — крикнул Пауль, сжимая ключ так сильно, что острая ножка, казалось, вот-вот просверлит кожу. — Придурок, придурок, ясно?!       Только крика не было. Обожжённое желчью горло, как раструб испорченного старинного патефона, издавало шипение — измученное и еле слышное.       Баст скалился, глядя на него сверху вниз, и Пауль вспомнил его заострённые зубы и холодные глаза — вспомнил и не признал человека. Человека не было, а был зверь, до того виданный только в книгах: со всеми животными повадками и готовностью перегрызть горло в любой подходящий момент.       Он сожрёт меня, подумал Пауль, сожрёт и не подавится. Потом выплюнет и снова сожрёт.       В глазах защипало.       — Теперь открывай, — скомандовал Баст.       Всхлипнув, Пауль опустился на четвереньки и стал из последних сил толкать контейнер к бесстрастной пасти трубы. Вскарабкавшись на него, он дотянулся до магнитного замка, но пальцы дрожали: ключ прильнул к узкому прямоугольнику с пятой или шестой попытки. Внутри что-то громко щёлкнуло. Крышка отошла от крепёжных штырей, образуя сантиметровую щель.       — Есть, — прошептал Пауль и повысил голос, хрипя радостно и самозабвенно: — Есть, есть! Открыл!       — Хорошая мышка! — крикнул Баст и хлопнул в ладоши. — И последнее на сегодня. Засунь-ка туда голову.       Несуразность приказа не удивила Пауля. Видимо, взвинченный до предела мозг сбавил обороты, включая нейтральный, не отягощённый мыслеэмоциями режим работы.       Пауль привстал на цыпочки, распахнул окошко, с лёгкостью нырнул внутрь по самые плечи и дёрнулся назад, чихая и отплёвываясь.       — Отбой! — засмеялся Баст. — Закрывай дверцу и беги сюда.       — Как мне подняться?       — Там лестница.       Ошарашенный, Пауль проследил за направлением его руки и действительно увидел лестницу, укрывшуюся от его взгляда в самом начале.       Ненавижу тебя, вяло подумал он, с трудом взбираясь по дребезжащим ступеням. Когда он занёс ногу, чтобы водрузить её на платформу, Баст схватил его под мышки и поставил перед собой.       — Двадцатка. Твоя, — в руку Пауля, безжизненно висевшую вдоль тела, плавно ткнулась денежная купюра. — Ну, что, заключаем долгосрочный рабочий контракт?       — Как это? — он был настолько опустошён, что не мог даже улыбнуться при мысли об удаче, повернувшейся к нему полупрофилем, как любила делать Феличе.       Феличе!..       — Ты работаешь на меня и для меня, а я плачу тебе деньги и даже найду для тебя уютную норку. Идёт?       — А что делать?       — Одно, другое, третье, — Баст подтолкнул Пауля к коридору, который привёл их сюда. — Завтра вернёмся, и я тебе всё расскажу.       — Ты отвезёшь меня к себе домой? Я смогу поспать? А где ты живёшь?       — Тридцать седьмой район, мышонок.       Пауль раскрыл рот.       — Там же эти… ну… как их… — он густо покраснел и опустил голову. Баст наклонился и заинтересованно приставил ухо с раскрытой ладонью к его губам. Пауль прошептал слово, которое слышал от Густава, — нехорошее, дрянное слово, и Баст сморщил свой окольцованный нос.       — Фу, какой ты грубый. А в чём проблема?       — Мистер Актис запрещал туда ходить…       — Где сейчас тот мистер Актис? — Баст повертел головой по сторонам. — Ты его видишь?       — Я подчинялся ему… я должен кому-то подчиняться…       — Самому себе, — предложил Баст и, спохватившись, добавил: — После меня, конечно. Это будет весело, мышка. Поехали?       …Байк летел. Именно летел — Пауль не мог бы подобрать более точного определения, даже если бы не был так измотан. Ветер хлестал его по щекам, рапунцелевские волосы Баста постоянно лезли в рот и нос, а желудок сводило тупой болью от голода, но все эти мелочи не могли затмить прелести полёта. Комфортабельный пансионский электробус с напитками, горячей едой и зоной отдыха на втором этаже сейчас казался ему тюрьмой на колёсах, и Пауль привычно устыдился этой мысли.       Тридцать седьмой район был низкорослым и кособоким, как уродливый карлик — и столь же отвратительно притягателен. Пауль так резво крутил головой, что едва не свернул шею. Спустившись с электробайка на землю, он почувствовал страшную слабость, и только железная рука Баста, ловко вцепившаяся в ворот, удержала его от падения.       Они немного попетляли по кривым переулкам и вышли к неприметной пятиэтажке. Три девушки, сидящие на первом крыльце в странных изломанных позах, дружно помахали ему — он послал им воздушный поцелуй и подтащил Пауля, разинувшего рот, к соседней двери. Одна из девиц — белая и кудрявая, как барашек, проворно подскочила к ним и повисла на шее Баста, наклоняя к себе его голову.       — Тут Билли-вилли целый день околачивался, — сказала она, забавно растягивая слова и громко перемалывая жвачку. — Тебя, наверное, высматривал.       — Мои славные глазки и ушки, — он схватил её за задницу, и Пауль поспешно вперился взглядом в свои ужасно грязные ботинки. Что бы сказал ментор, увидев эти ботинки?.. Это мерзость! Мерзость! Мер-р-рзость! — Я тебя от сердца отрываю.       Они тискались ещё около минуты, хихикая и нашёптывая друг другу какие-то фразы, сливающиеся в бесконечное противное «ш-ш-ш».       — А это что за зверушка? — девушка беззастенчиво воззрилась на Пауля, полируя его смешливым взглядом. — Ты вконец охренел? Сколько ему?        — Любопытному нос прищемили. Мой дом, мои правила, рыбка. Будь хорошей девочкой, отведи его куда-нибудь… к себе, например. Пусть отдохнёт и поест.       — Я спать хочу, — угрюмо влез Пауль.       Это было действительно всё, что он сейчас хотел.       — …и поспит, — кивнул Баст и, сделав девице какой-то знак, проворно скрылся в тёмном тоннеле подъезда.       — Я — Мия, — сказала она. — А ты?       Пауль лениво представился, подавив зевок, и поплёлся за ней. Девица скакала по лестнице так, как будто внутри у неё был моторчик или батарейка, и насвистывала что-то себе под нос.       — Располагайся, что ли, — протянула она на манер припева; Пауль увидел небольшую комнату, яркую, пёструю, заваленную декоративными подушками и модными журналами. Он осторожно протиснулся к дивану и присел.       — Где Баст тебя откопал, такого смешного? — она состроила ему рожицу и повернулась к зеркалу.       Пауль устало пожал плечами и задал встречный вопрос:       — Чем он занимается?       — Баст? Ты это серьёзно? — Мия замерла с расчёской в руках.       — Ну да.       — Блядями торгует, — она прыснула и стала старательно прилизывать настырную прядь у виска.       Пауль вытянулся в струну.       — Чего?       — Ничего, — Мия передразнила его; её глаза, отражающиеся в зеркале, смеялись. — Ты откуда вылез, из-за купола, что ли? Век купли-продажи, мальчик. Все чем-то торгуют. Как не торговать? Налоги растут. Заплати налоги и дыши спокойно. Вот Рик, наш сосед. У него есть синтетика, и он торгует синтетикой. В таких таблеточках, съел — и отъехал. У Баста есть мы, он продаёт нас. А у нас, — она развела руками и подпёрла кулаком острый подбородок, — у нас ничего нет, кроме себя самих. Так тоже бывает, дурачок.       — Но я! — закричал Пауль, прозревая, понимая и умирая. — Я не девчонка!       Феличе, Феличе, Феличе!       — Ты не девчонка, — согласилась Мия. — Мальчики сейчас в моде, кстати. За них больше дают.       Паулю показалось, что он в одночасье разучился дышать, и он в панике схватился за горло. Мир сделал сальто и грузно опрокинулся на бок.       — Смысл так расстраиваться? — проговорила Мия, взбивая свои барашковые пепельные кудряшки. — Я знаю Баста. Он вроде бы не собирается пускать тебя в оборот. Ну, по крайней мере, пока. Вытри сопли. Сейчас я принесу тебе что-нибудь пожевать, а потом можешь ложиться. Вот кровать.       — А ты где будешь спать? — безжизненно спросил Пауль.       — А я найду где, — Мия улыбнулась и исчезла за дверью.       Мир агонизировал до самого рассвета.