Однажды было небо

      Со временем и это стало обыденным: кургузый диван, голографический экран под потолком, по кругу — словно в издёвку — транслирующий передачи о флоре и фауне «Однажды было небо»; браслет, практически вросший в руку и исправно рассылающий премерзкие удары током за приближение к двери или окну; даже каждодневные визиты этого прилизанного эскулапа, бывшего нейрохирурга отца — доктора Сальвайре. Странным казалось одно: как она вообще могла в это вляпаться? В гладкого Сальвайре, смотрящего на неё тоскливым и злобным взглядом побитой дворняги; в таблетки «для вашего спокойного сна», которые он любезно приносил на серебряном блюдечке (грёбаный эстет!); в переворот, незаметно свершившийся прямо за её спиной, вот в это всё?..       Альтернативная реальность.       Что, если в другой она всё ещё оставалась той, кем была несколько недель назад? В подкупольном мире, до отказа забитом мило улыбающимися предателями, способными филигранно обвести её вокруг пальца, могло случиться решительно что угодно.       И всё-таки ей было интересно отыскать, ухватить за ускользающий хвост момент, с которого всё началось. Когда что-то пошло не так. Заняться ей было нечем, круглосуточное лежание на кровати, о котором когда-то так сладко мечталось, в данных условиях только тяготило — и она с маниакальной тщательностью и завидным упорством перебирала в голове фрагменты своей жизни. Так когда же? Может быть, когда стало известно, что она родится девочкой? Или когда знаменитый своим поистине змеиным хладнокровием отец впервые закричал на неё страшным голосом, приказывая вернуться к занятиям? Или когда с лица незнакомого мальчишки-подростка на неё посмотрели кроткие воловьи глаза Арланда любящего? Это было по-настоящему пугающе, потому что любящим Арланд быть не умел и никогда не стремился; как не стремился учить этому и её, своего единственного — на тот момент — кровного ребёнка: перед ним стояли совершенно другие задачи.       Всё самое ужасное случилось гораздо раньше, чем тогда, когда в дверь её рабочего кабинета вежливо, но решительно постучали. Никаких посетителей она не ждала, никаких встреч не назначала. Секретарь должна была решительно объявить об этом всем страждущим. Почему не объявила?..       …Когда Тельмо Сагезза, полноватый, улыбающийся, широколицый, суетливый — полная противоположность Арланда — появлялся рядом с высоким, худым и сутулым профессором Сальвайре, это было весело. В паре они напоминали Дона Кихота и Санчо Пансо; только понять, кто из них в действительности был идальго, а кто — его оруженосцем, представлялось нереальным. Она привыкла хихикать над ними, будучи еще девчонкой, когда они задаривали её комплиментами и сладостями, — машинально улыбнулась и теперь.       Личный юрист покойного Арланда, седой и серьёзный Каузе Зальц, торчал за их спинами с какими-то бумагами и поминутно поправлял очки.       Она успела заметить, как напряглась, насторожилась Миро, и это ей не понравилось.       Дальше в голове всплывали отдельные фрагменты, из которых приходилось выстраивать полную картинку — её невозможно было оставить недоформированной, потому что такие вещи нельзя забывать. И прощать — о, прощать их тоже нельзя. Поэтому она каждый день заставляла себя вспоминать каждое слово, обращённое к ней.       — …Всё очень серьёзно, поэтому я подумал, что мы могли бы обсудить это в приватной обстановке без присутствия чужих людей, Феличе.       Разумеется, себя Сагезза к чужим не причислял.       — Мистер Зальц готов обнародовать последнее завещание господина Витте, мир его праху, но, боюсь, оно не сулит вам ничего хорошего.       В тот момент ей подурнело так, что перед глазами замелькали чёрные мушки.        — Отец ничего не оставил мне? «Окси-трейд»… Он опротестовал завещание? Написал новое? Я же читала его! Там было только моё имя.       — Он оставил вам всё, Феличе. Однако…       Она выдохнула и победоносно улыбнулась. Но оставалось это гадкое «однако», скребущее сознание, ноющее, как заноза в пальце, и определённо требующее разъяснений.       — …есть ещё видеозапись. Она тоже для вас. Господин Витте сделал её незадолго до кончины.       …Арланд был плох. Он уже совсем не мог передвигаться после второго инсульта, который нанёс ему удар, не дав толком оправиться после первого.       На записи она видела инвалидное кресло и каменного человека — он и раньше часто казался ей скульптурой, наделённой недюжинным разумом и способностью говорить. После инсультов сходства только прибавилось: левая сторона тела Арланда была обездвижена, слова давались ему с огромным трудом. Он говорил в специальный микрофон, провод которого узкой спиралью сбегал к тёмному боку потрескивающего дешифратора. Звуки быстро обрабатывались, и крошечный рупор выводил наружу гладкую электронную речь.       Говорил… что он там говорил? Какие-то смешные слова о том, что на этот раз он завещает ей правду… о том, что он сделал всё, что мог, чтобы она не боялась быть сукой и идти напролом, чтобы не выросла чёртовой тряпкой, как её биологический отец… Формировал железный стержень в её мягком женском нутре и лепил из неё идеального управленца. И даже не потерпел фиаско, несмотря на все её — как он выразился — чудовищные пердимонокли. Она хорошо проявила себя в последние месяцы их совместной жизни, доказала свою приверженность корпорации и теперь должна быть щедро вознаграждена.       Постойте, подумала она, а разве Арланд был тряпкой хотя бы крошечный раз в своей жизни? Хотя бы на смертном одре?!       Он продолжал говорить. Де факто она его дочь, его собственная дочь, его наследие. Ему с трудом верилось, что Рауф, его бестолковый младший брат, умудрился стать основной причиной её появления на свет — пусть и путём незаконного изъятия у него образцов спермы и последующего оплодотворения чьей-то здоровой яйцеклетки, но всё-таки. Сперма Рауфа была более жизнеспособна, а ему, Арланду, нужен был наследник, носитель родственных генов, тот, в котором продолжала бы течь кровь кислородной династии Витте. Когда в институте генетики и репродукции приняли самый важный и самый засекреченный до поры до времени заказ, Рауф скоропостижно скончался от острой сердечной недостаточности.       Тогда ты стала полностью моей, бесстрастно объяснял Арланд. Ты не то, что я породил, но ты то, что я сделал. Мы прошли долгий путь, временами трудный для нас обоих, и я доволен конечным результатом. Теперь я точно знаю, что ты не будешь шокирована моим признанием. Пусть оно служит тебе напоминанием о том, что никогда не нужно бояться отбросить балласт.       Рауф был просто балластом. Слабаком. Мужчина может позволить себе слабость, но ни в коем разе не может позволить себе быть слабаком. Он бы развалил «Окси-трейд» за считанные дни. От балласта надо избавляться, Феличе, говорил Арланд обезличенным электронным голосом. Почему бы не с помощью инъекции, вызывающей остановку сердца?       …Сагезза смотрел на неё с сочувствием, и его подвижные брови преувеличенно скорбно сложились в две надломленные линии.       — Хотите прицепиться к фразе «на этот раз я завещаю тебе правду»? — она постаралась степенно подняться, а не вскочить с кресла, дабы ещё сильнее подчеркнуть своё родство и сходство с Арландом. — Вы форменные идиоты? Может быть, прочитать вам лекцию о стилистических фигурах?       — Дело не в этом, Феличе, — ответил Зальц, отстранив Сагеззу. — В законе прописано, что власть автоматически переходит к прямому кровному родственнику, если такового нет — сенатор избирается общим голосованием верховной палаты. Господин Витте сделал сенсационное признание, из которого следует, что вы — его племянница, а не дочь. И второе — он совершил тяжкое преступление. Сенатор обязан быть чист перед законом.       — А ваши обязанности?! Вы должны были передать эту личную запись мне, не открывая её!       — Господин Витте всецело доверял мне в отношении любого рода документов.       — «Мужчина может позволить себе слабость», — яростно процитировала она. — Он не был слабым, но позволил себе слабость доверять вам, Зальц. Вы воспользовались этим.       — Мы должны во всём разобраться, — миролюбиво проговорил Сагезза. — Всё будет хорошо, Феличе, вам не причинят вреда. Профессор Сальвайре позаботится о вас, пока мы решаем этот вопрос, очень важный для всех нас. И для Грандполиса.       Позаботится… позаботится… Это было нелепо, но её окутало зябкое ощущение дежа вю — когда-то уже случалось подобное, кто-то должен был о ком-то позаботиться… Сальвайре подошёл — хмурый как туча, как будто просадил в казино миллион, положил руку на её плечо. Феличе сбросила её небрежно, раздражённо, словно стряхивала с дорогой ткани налипшую пылинку.       — Не прикасайтесь, вы… дрянь.       Его перекосило. На бледном высоком лбу залегли страдальческие борозды морщин.       — Не нужно так, мисс Витте.       Миро предупреждающе подняла вверх трость, но Сагезза остановил её резким взмахом белой пухлой руки.       — И не думайте, дамочка! С этого момента вы подчиняетесь исключительно нашим приказам.       — Миро пойдёт со мной, — холодно заявила Феличе.       — Нет, — спокойно возразил учёный. — Она пойдёт с нами.       — Она принадлежит мне!       — Я принадлежу мисс Витте! — жёстко подтвердила Миро.       — Юридически вы принадлежите концерну, — Зальц развёл руками. — Вам показать документацию?       …Сегодня Сальвайре возился с кодовым замком дольше, чем обычно. Она давно замечала, что его красивые руки с длинными узловатыми пальцами мелко подрагивают, как это бывает при сильном волнении или болезни Паркинсона, и это не могло не удивлять. Странно, что ни один из многочисленных пациентов знаменитого доктора ещё ни разу не жаловался на плохо проведённую операцию. Чуткие и сильные руки нейрохирурга, несмотря на развитые технологии, по-прежнему оставались его главным рабочим инструментом, но инструмент Сальвайре явно требовал починки.       Справившись с замком, доктор вошёл в крохотное помещение, быстро глянул на неё поверх затемнённых очков; болезненно сощурился, обратив внимание на поднос.       — Вы почти ничего не съели, мисс Витте, — хрипло сказал Сальвайре, покачав головой. — Так не годится.       — Слежу за фигурой, док, — сказала она кокетливо и похлопала вызывающе длинными нарощенными ресницами, уже начинающими заметно редеть: видимо, из-под них хлынул достаточно мощный поток весёлого концентрированного презрения - доктор на мгновение оторопел. Вид у него был, как у утопающего, набравшего полные лёгкие воды.       — Не нужно так, Феличе, — он подошёл ближе, остановился у дивана, осторожно, ласково взял её за безвольное запястье правой руки, достал из кармана пульсометр. — Я не желаю вам ничего дурного, вы знаете.       — Да-да. Ты же старый друг моего отца, правильно? Вот интересно, — она тряхнула кистью, небрежно сбрасывая пульсометр на пол, и томно обхватила руками голые колени. — Как давно ты начал на меня дрочить, дорогуша? Мне тогда уже исполнилось шестнадцать?       — Не нужно так, Феличе, — почти обречённо повторил доктор. Он стоял перед ней сгорбленный и несчастный. — Я принёс вам лекарство. Вы должны отдыхать, набираться сил. Выпейте, будьте хорошей девочкой.       Она склонила набок растрёпанную голову, лениво передёрнула плечами и послушно открыла рот. Сальвайре коснулся её губ дрожащими пальцами, вкладывая лекарство, и вскрикнул от неожиданной резкой боли — Феличе укусила его, выплюнула капсулы на пол, улыбнулась и звонко захохотала, запрокинув голову.       — Бедный, бедный док! Ты забыл, что мне никогда не нравилось быть хорошей девочкой? И что мне никогда не нравилось пить таблетки? Или папа забыл тебя проинформировать?       — Вы вынуждаете… — Сальвайре дышал тяжело и хрипло, прижимая её к продавленному сиденью дивана — Феличе наотмашь хлестала его по впалым щекам, всё так же смеялась и пыталась лягаться, но он наверняка знал, что её сопротивление будет сломлено так или иначе. В конце концов, всегда можно активировать браслет - пара ощутимых ударов электричеством гарантированно усмирят любой пыл. Вскоре её запястья оказались крепко перевязанными верёвкой. — Я же просил вас… я просил вас просто слушаться меня! Просто довериться мне! Гадина! Венценосная шлюха! — он всхлипнул, подобрал с пола капсулы, чуть тронутые её зубами, и с силой впихнул в сопротивляющийся рот, разжимая челюсти крепкой рукой хирурга. — Глотай, с-сука! Клянусь, я убью тебя, если ты не проглотишь. Ты жива-то только благодаря мне!       Всё шло по одному и тому же сценарию. Капсулы мгновенно делали голову тяжёлой и мутной; ярость испарялась так быстро, словно её и не было, и приходило ощущение мирного покачивания на тёплых волнах. Сквозь полуприкрытые веки, которые опускались сами собой, Феличе увидела, как Сальвайре поспешно стягивает форменные штаны, колет в бедро какую-то красную дрянь для эрекции — в этом не было ничего удивительного, большинство мужчин сидели на подобных препаратах, — и всё же она каждый раз находила в себе силы язвительно ухмыльнуться при виде этой привычной картины.       — Согласна на всё, кроме любви, дорогуша, — прошелестела она и нарочито громко клацнула зубами, когда его лицо, некрасиво искажённое гримасой боли и вожделения, зависло на уровне её глаз.       — Всё! Про тебя! Знаю! — Сальвайре рычал, вбиваясь в неё с такой силой, что её затылок раз за разом обрушивался на жёсткий остов подлокотника. — Поимённо знаю всех, с кем ты трахалась, поимённо! Почём ты п-продавалась?       — А ты опять пропустил всё веселье, док? Опоздал на раздачу конфеток? — вяло отзывалась она. Страшно клонило в сон, и если бы не эти тошнотворные толчки… — Ты такой невезучий… Умей купить женщину, когда она продаётся.

***

      — Феличе!!! — он завопил с таким остервенением, с такой силой, что собственный крик отозвался в висках и ушах разрядом боли, и встряхнул её за плечи, как будто пытался привести в чувство.       Никакого удовлетворения не было, ничего даже отдалённо похожего на это. Именно он чувствовал себя изнасилованным.       Потом он медленно, неловко опустился на колени возле дивана — дрожь в конечностях была дикая, неконтролируемая, — и робко заглянул ей в лицо. Барбитураты уже вступили в контакт с мембранами нервных клеток, и Феличе отключилась, уткнувшись головой в сгиб локтя. Во сне её лицо, лишённое косметики, казалось невинным, мечтательным ликом маленькой девочки; сейчас он никогда бы не признал в ней человека месячной давности — великосветскую блядь с походкой от бедра и повадками герцогини. И эта девочка могла бы навсегда остаться девочкой, безмятежной маленькой дурочкой, его тёплой маленькой дурочкой — и больше никогда не возвращаться в обличье острой, как скальпель, злоязычной женщины. Нужна какая-то малость: компьютерный мониторинг, несколько касаний сенсора, пара точных движений лазерным… нет, к чёрту лазер. Если речь идёт о трансорбитальной лоботомии, ему больше по душе старая добрая классика: орбитокласт и умелые пальцы.       — Они говорят, чтобы я кончал с тобой.       Какая отвратительная игра слов! Какая издевательская формулировка!       Больше тянуть было невозможно, да и бессмысленно.       Да. Надо кончать с этим, подумал он, разворачивая к себе её лицо, обводя пальцем правую глазную впадину, а потом сказал то же самое вслух, громко, надсадно:       — Надо кончать с этим! Операция будет завтра.