Однажды было небо

      … — «И когда великий Атон возьмёт в ладони сразу два солнца…»       Он сцепил зубы. Его уже мутило от этой долбанной книги. Мутило и от голоса Физика — сиплого и скрипучего, как расшатанная дверь. Мальчик с трудом приподнялся на локтях — непослушное тело, всё ещё терзаемое вязкой болезненной слабостью, тянуло к земле.       — Как может быть два солнца? — раздражённо спросил он, чувствуя жгучую потребность сказать хоть что-то поперёк, зацепить, причинить боль. — Только дураки верят в такую херь. А ты вообще физик.       — А ты, стало быть, умный, — с блаженной улыбкой отозвался Физик. Он говорил ровно и тихо, как будто ничего не случилось. Как будто Астарта не была поджарена на грёбаном костерке и ждала их у входа в лачугу, свернувшись в уютный калачик. — Ну ладно, ладно, сынок, прекрати дуться. Всё ещё сердишься на меня за вчерашнее?       «Сердишься?» Есть ли более неподходящее слово? Да он ненавидел этого мерзкого сумасшедшего старика, всего — с косматой серой макушки и до пят, обутых в чужие ботинки, разрезанные по краям. Ноги у Физика были огромные, кривые, с безобразными шишками на больших пальцах — он вечно не мог найти себе подходящей обуви.       — Стоило так убиваться? Она и не человек вовсе. Обычная бенгальская кошка с генетической поломкой. Но это даже интересно — отличаться. Я люблю всё извращённое. Я ведь и её любил.       — Так любил, что зарезал и дал мне сожрать, — мальчик уткнулся носом в землю, ища облегчения — тошнота снова накрывала его с головой, хотя вчера он, казалось, выблевал все внутренности — куда же дальше?       — Любил, любил. Что ты понимаешь? Больше, чем кого-либо. И она, Астарта, меня любила. Она уже не могла ходить, ничего не ела. Такая старость. Я достал нож, а она посмотрела на меня. Знаешь, как посмотрела? Думаю, она хотела, чтобы это сделал именно я. Да. Это величайшее доверие. А то, что сделал я — величайшая милость. Это, если хочешь, самое лучшее, самое благородное, что я совершил за всю свою жизнь. Избавить дорогое тебе существо от страданий. Я сделал это для неё. Когда я взял тебя к себе, я сделал это для себя, не для тебя. Ты это знаешь, я и не думал скрывать. Чувствуешь разницу? Для неё! Это высшая форма любви. Ты не понимаешь, но когда-нибудь вырастешь и поймёшь.       — Никогда! Никогда! — закричал он так громко, как мог, как позволяло горящее, будто засыпанное колючим песком горло.       Физик и ухом не повёл. Он бережно обернул книгу в кусок полиэтилена, отложил в сторону, вытащил из-за пазухи ажурный лист, задумчиво посмотрел на него, поднёс к вислому носу, вдохнул терпкий запах… Затем закатал рубашку — мальчик увидел большую чёрно-фиолетовую опухоль размером со среднюю сосновую шишку, — деловито ощупал её и покачал головой. Опухоль была мокнущая, изъязвлённая; из-под лопающихся слоёв кожи сочилась липкая сукровица. Физик вытер зловонную струйку, пачкающую тощий живот, грязным костлявым пальцем.       — Вот и я скоро, — сказал он отстранённо, безымоционально. — А тебе надо есть. Ты уже на ногах не держишься. Чёрт знает что. Ешь, или я буду впихивать в тебя еду сам, пока у меня ещё остались силы. Ты меня понял?       Мальчик не ответил.       — А теперь повтори схему.       — Сто раз уже повторял.       — Повторишь и двести, если я посчитаю нужным. Напиши.       Мальчик нехотя приподнялся, облизнул сухие губы, взял из его руки сухую ветку и принялся водить по земле, вырисовывая странную, непонятную сеть знаков и букв.       — Вот эта, — Физик, волнуясь, ткнул пальцем в кривую стрелку, — какого она должна быть цвета?       — Синяя, — проворчал он. — Ты достал, серьёзно! Я всё помню!       Напряжённое лицо Физика расслабилось, в глазах заискрилась улыбка. Он поспешно стёр рисунок ладонью, как будто кто-то стоял за их спинами и мог прочесть эту идиотскую тайнопись, а потом скомкал зелёный листок, тут же пропитавшийся прозрачным клейким соком, и положил его в рот, медленно разжёвывая.       — Астарта. Она бы не оставила меня, будь она жива, — сказал он с набитым ртом. — А все оставляли. И ты уйдёшь и не вспомнишь.       Да, подумал мальчик в приступе бессильной злобы. Я уйду и не вспомню. И твою говённую схему тоже.       — Хорошо… — выдохнул Физик и неожиданно засмеялся. — Хорошо. Это так хорошо.       Им всем было хорошо, всем, кто жрал эту проклятую траву. А вслед за этим хорошо очень быстро начиналось плохо: язвы, выедающие кожу и мышцы до голой кости, истощение, кровавая рвота, изматывающие галлюцинации, потеря связи с реальностью, отупение и как итог…       — У тебя глаза жёлтые, — буркнул он и невольно поёжился: слишком непривычное и пугающее было зрелище.       — Жёлтые? — спокойно переспросил Физик. — Это метастазы. Уже до печени добрались, сволочи. Значит, точно — скоро. Совсем скоро. А ты — неблагодарный, да я и не жду, — продолжал бубнить он, поспешно заталкивая в рот ещё два мятых листа. Его голос теперь звучал радостно, приподнято, как будто он от души упивался собственными воспоминаниями. — Пришёл ко мне во-о-т таким крохой, грязный, голый, глазищи горят. И смотрит, как зверёныш, исподлобья. Ничего человеческого. Где ты, говорю, Астарта, его взяла? У той белявенькой, которая от всех пряталась? Неси обратно. А она стоит — не шелохнётся. Ты чего, спрашиваю, Астарта? Может, ты мне мышку принесла? Спасибо, милая, кушай сама. А она как зарычит… Она — на меня, представляешь? Моя Астарта! Тогда-то я и подумал, что это неспроста. Она никогда на меня не рычала. Тогда-то я и подумал. А потом говорю — как же мне тебя называть? Имя-то она тебе дала, эта фарфоровая куколка? Да если бы и дала, ты разве запомнил? Тогда я открыл книгу — и наугад! Наугад! А жаль, что ты не девчонка… Не люби меня, мне не нужно. И тебе не нужно. Но помни, всегда помни о своём предназначении! «…когда великий Атон возьмёт в ладони сразу два солнца…»       Он закрыл уши ладонями, ещё теснее прижимаясь лицом к прохладной земле. Слушать этот больной бессвязный бред было невыносимо.       Наугад, надо же! Перед глазами встала страница из книги — одна из последних, со столбцами странных имён. Первая азбука, если не считать дурацкой схемы с буквами.       A — Astarte       B — …       … — Вставай! Странно, что ты до сих пор мхом не покрылся. Обед проспишь.       Кадр из старого, нашпигованного настоящими воспоминаниями фильма, который он всегда просматривал сторонним взглядом зрителя, не примеряя на себя, медленно рассеялся.       Сегодняшняя реальность, удивительное похожая на ту самую, давно минувшую, глядела на него сердитыми голубыми глазами опального экс-сенатора.       — Я не сплю. Уже обед?       Феличе усмехнулась.       — Разбежался. Услышал про жратву на дармовщинку, так сразу глазки открылись? И даже рука задвигалась? Очаровательно! А ещё вчера, когда нужно было помочь заделать дыру в заборе, она у тебя болталась, как пришитая.       — Слушай, что тебе надо, куколка? — Баст приложил ладонь козырьком ко лбу: настырное утреннее солнце жгуче целилось прямо в глаза. Он неторопливо потянулся и сел, осторожно опираясь на обе руки.       — Что мне надо? Надо валить отсюда, — зашипела она. — Здесь одни грёбаные психи. Сколько можно ждать? Мы торчим тут почти месяц! Про свою ужасную рану рассказывай боссу, пусть поохает вместе с тобой. Кстати, — она наклонилась ниже, — не боишься, что он сменит милость на гнев? Шатаешься без дела уже больше недели.       — Это мои проблемы. Верно?       — Нет, дорогуша. Не только твои, к сожалению. Был бы ты не таким твердолобым, давно бы сообразил, как подобраться к Марко, а не выводить его из себя, — она в сердцах пнула настил из примятых пихтовых веток, на котором он сидел. — Мальчишка и тот оказался хитрее.       — Ну да, — он широко зевнул и улыбнулся. — Подлизываться — это у вас семейное. Почему бы тебе не составить ему компанию? В дуэте вы будете неподражаемы.       — Мне интересно — тебе вообще на всё положить? — Феличе огляделась по сторонам, уселась рядом с ним, грациозно подобрав под себя ноги, и понизила голос. — Эта задница, конечно, не намного лучше твоего притона. Но там хотя бы можно нормально помыться и поесть, — она достала из кармана куртки старое зеркальце, обточенный уголёк и стала нервно подводить веки, в который раз пытаясь визуально выровнять глаза. — И никто не будет смотреть на тебя, как на кусок мяса. Что ржёшь? Не строй из себя идиота, ты прекрасно меня понял. Я не могу постоянно болтаться рядом с Марко, ты, умник. Когда-нибудь он попросит меня снять маску по старой дружбе. Разве нет? А так — я никому ничего не должна.       — Продуманная детка.       — Пауль облазил почти все дома и ничего не нашёл, — продолжила она резким шёпотом. — Где-то должен быть этот ключ?!       — А с чего ты взяла, что он ничего не нашёл? Я видел пару раз, как он убегал за ворота. Может, он уже прокладывает тропу к трубе, м?       Феличе встрепенулась, подскочила на месте, как ужаленная; надменные бледные губы приоткрылись и задрожали — наблюдать за ней было забавно.       — Ты серьёзно?       — Почему нет? Мальчик осваивает территорию. Ему на голову свалилось столько свободы — он же должен как-то её использовать?       — Ты правда думаешь, что он нашёл ключ?       — Знаешь, в чём твоя проблема? Ты недооцениваешь окружающих. Идиоты по умолчанию, да? — Баст ласково подмигнул ей, продолжая упиваться её растерянностью и волнением. — Крупный просчёт с Гильдией тебя ничему не научил? А ещё твоя симпатичная подружка не так уж хорошо палит по живым мишеням.       — При чём тут Миро? Какие мишени?       — Давай… давай… уже теплее, — он фыркнул, наблюдая, как гневное беспокойство на её лице сменяется недоумением, переплавляющимся в испуг. — Горячо? Да? Спокойно, дважды в одну реку не входят. Если Гильдия тебя не убила, то я уж точно не смогу. Я думал, ты райская птичка, а ты какой-то феникс. Мне даже завидно.       — Тебе? — её голос хрипел от волнения, но ухмылка вышла вполне убедительной. Она прекрасно знала, что он не тронет её на территории поселения. — У тебя же девять жизней, как у кошки. Что вытаращился?       — А ну-ка дай, — Баст вырвал из её пальцев острый кусочек угля и, сдавив ладонью подбородок, добавил несколько быстрых штрихов к макияжу. — Почти незаметно. Знаешь, ты зациклилась на мелочи. И она, — он прищурился, оценивая результат, — совсем тебя не портит. В отличие…       — Не хочешь заткнуться? — Феличе резко отвернула лицо в сторону. — Слышали уже. Ещё заведи песню о том, что прежде всего надо заглядывать в душу. Много вас было таких, велеречивых.       Он игриво пощекотал её под подбородком, еле сдерживаясь, чтобы не захохотать во весь голос.       — Не обольщайся, лапочка. Твоя душа — это то, с чем бы я предпочёл никогда не иметь дела.       Заслышав знакомую тяжёлую поступь, оба подняли головы: прямо к ним направлялся встревоженный Марко.       — Вы Пауля не видели? — крикнул он ещё издалека. — Он с кем-то из вас ночевал?       — Со мной его точно не было, — Баст бросил быстрый взгляд на Феличе, и она — уже успевшая натянуть неизменную маску — недоумённо пожала плечами:       — Со мной тоже.       Марко насупился ещё сильнее.       — С вечера будто в воду канул. Обычно он ко мне приходит спать, а сегодня не пришёл.       — Я разговаривал с ним вчера утром, — Баст нахмурился, припоминая, как гонял мальчишку за водой. — Он говорил, что пойдёт к Гесу вытачивать стрелы.       — Он и пошёл. Потом я послал Геса чинить ограду, а мальчонку как ветром сдуло.       — Просто ужас, — вскрикнула Феличе и швырнула уголёк на землю. — Что, если он убежал?       — Вот и я думаю, — Марко тяжело вздохнул, прочёсывая бороду кривыми пальцами. — Малый любопытный, шустрый — так и знал, что в поселении за ним глаз да глаз нужен. Пойдём искать.       — Я с вами, — Баст поднялся с настила, стряхнул со штанов налипшие иголки. — Когда выходите?       — Да сейчас и пойдём. Тут каждая минута на счету. А твоя рука?       — Лучше.       — Ладно. Собирайся. Ждём тебя у ворот минут через десять.       Феличе выглядела драконом, готовым вот-вот начать изрыгать огонь. Её яростное волнение было настолько убедительным, что Марко, должно быть, ни на секунду не усомнился в её искренней заинтересованности судьбой Пауля. Но шансов попасть в поисковую группу после кровавой охоты почти двухнедельной давности у неё не было совсем — Марко строго-настрого запретил женщинам уходить за пределы поселения дальше, чем на триста ярдов.       Когда широкая спина главы клана скрылась за частоколом, разделяющим огороды, Феличе вспыхнула:       — Так он действительно убежал! Видишь?! Что, если…       — А ничего, — Баст быстро связал в узел мешающиеся волосы. — Он даже не знает, куда бежать. До места не доберётся, звери раньше сожрут. Или не звери, тут как карта ляжет.       — Вдруг у него ключ?       — У тебя паранойя. Отстань.       — Но ты сам сказал…       — Я пошутил, сладкая. Ты очень мило пугалась. Люблю искренние эмоции. Ну-у, не надо на меня так смотреть. Выдохни, твой братишка без тебя и шагу к трубе не сделает. Ты действительно не видишь? Он же готов обделаться от радости всякий раз, как ты с ним заговариваешь.       Феличе помолчала — видимо, обдумывала его слова, и произнесла уже более спокойно:       — Допустим. А твоя инициатива? Почему ты собрался идти с ними? Это что, заразно — увлечение мальчишкой? Вилма обхаживает его, как наседка, Марко пылинки сдувает, да все вокруг скачут, как помешанные… Теперь и ты заразился? Не ожидала.       — Завидуешь ему? И вообще… у тебя избирательное зрение, птичка. Это плохо. Смотри вширь и вглубь.       — Что ты хочешь этим…       — Баст! — Улис мчался им навстречу с оружием в руках. — Марко сказал, что ты тоже пойдёшь. Мы уже выходим. Я взял твою пику.       Феличе, раздосадованная, что так и не получила ответа, цепко ухватила Баста за рукав.       — Без фокусов там. Ты меня понял?       Он высвободился, так ничего и не сказав, послал ей воздушный поцелуй и быстро зашагал вслед за Улисом.