Однажды было небо

      …С усилием приподнявшись с заплесневелого матраца, Физик снял с руки плетёный ошейник.       — Когда я умру, возьми его. В память об Астарте. Слышишь меня? Не забывай её, — он говорил короткими фразами — слова уже давались ему с трудом; лающий кровавый кашель раздирал изувеченные болезнью лёгкие. — Ты ведь и её сын тоже. Память — то, что остаётся… когда всё заканчивается.       Чумазый и лохматый заморыш отозвался не сразу. Он смотрел на пляшущий в самодельной печи огонь — электрические генераторы в бункере давно были выведены из строя — и наблюдал за хитросплетениями теней от лент пламени. Он понятия не имел, откуда взялась эта сомнительная аксиома про память, но она, по всей видимости, так долго занимала Физика, что тот даже накорябал её на титульном листе своей мудрёной египетской книги.       — Так спокойно говоришь… ты что, не боишься? Совсем? — мальчик поморщился и отшатнулся назад, когда огонь едва не лизнул его ладонь, придвинутую слишком близко: даже обжечься было больно и страшно, не говоря уже о другом… большем.       — Я боялся жить со знанием… — Физик снова закашлялся, сплюнул на пол кровавую слизь и повалился на своё грязное, смрадное ложе, — …что рядом нет человека, которому я могу доверить итог… своего самого… г-главного проекта. Теперь всё в порядке.       — Я вообще не об этом. Это ужасно — знать… — он задумался, подбирая слова, но Физик быстро закончил фразу за него:       — Что ты обречён умереть? Нет, дружок, вовсе нет. Гораздо хуже… кхе-кхе… гораздо хуже быть обречённым на жизнь вопреки здравому смыслу. Без любимых, близких, без цели и стимула идти дальше. А сейчас моя цель живёт в тебе, сынок.       — Ты так уверен, что я сделаю то, что ты хочешь? — он обернулся, оскалился.       — Уверен, — Физик даже нашёл в себе силы коротко рассмеяться. — Тебя привела Астарта. Мы с ней всегда понимали друг друга на ментальном уровне. Она тебя привела… иногда мне кажется, что она была… воплощением… той, в честь кого я её назвал. Моя Астарта.       Физик потянулся к мешку с листьями, стоящему в стороне; но тощая рука, описав в воздухе нелепую дугу, почти сразу же упала на матрац. Мальчик пнул мешок ногой, посмотрев на него, как на ядовитую змею, и тот с шипением проехался по бетону, — чтобы в следующий миг оказаться перед носом у Физика. Вскоре он уже жевал, чавкал и кашлял, давясь кашицей и мокротой.       — Чокнутый наркоман, вот ты кто. И Тео твой такой же чокнутый, да?       Физик не ответил. Он дремал, прикрыв дряблые коричневые веки, и его кривые пальцы, смиренно сложенные на животе, быстро окрашивались зловонной тёмной кровью распадающейся опухоли.       … — Я долго, наверное? — Мия подскочила к нему неожиданно, вцепилась в руку, мгновенно погасив воображаемый экран с кинолентой из воспоминаний. — Прости, ждала, когда тебе сделают ключ. Держи. Бессрочный, — в её ладони блеснула маленькая пластиковая карта, открывающая массивные ворота в огромный двор. — Идём? Ах, да… вот ещё, — она остановилась, протянула ещё один ключ. Совсем другой на вид, обычный ключ от квартиры.       — М-м, и от дома тоже? — Баст усмехнулся. — Кто из вас двоих такой щедрый, ты или Эрно?       — Я, — она даже не улыбнулась. — Это от моей каморки. Той, в тридцать пятом районе, помнишь?       — Та-а-к. И?       — И всё, что захочешь, балбес. Если нужно укрытие… Или… соскучишься. Ну, теперь пошли. Эрно ждёт. Обрадуется, как не знаю кто…       Одиннадцатый район, хоть и считался центральным, блестел не вызывающе, а матово и скромно, как и полагалось блестеть истинному аристократу, но строгая простота конструкций не могла ввести в заблуждение: даже плитка под ногами была украшена невидимыми ярлычками с многозначными числами.       Пентхаус Эрно тоже выглядел образчиком дорогой сдержанной элегантности: тонкое изящество линий и форм, спокойные бежевые тона интерьера. Резко контрастировала со всем этим антуражем разве что сама Мия — лишний элемент, инопланетянка, удачливая девочка из борделя, так и не научившаяся играть в леди — и в то же время придавала ему особую пикантность. Баст усмехнулся — Эрно наверняка был в восторге от подобного диссонанса.       С Эрно — ещё молодящимся, но уже солидным — его познакомила Гризельда за пару месяцев до того, как её сожгла пневмония. Он был скорее восторженным теневым наблюдателем, нежели клиентом, но его своеобразное покровительство приоткрывало дверь в элитные клубы, где можно было поохотиться на прочих любителей эскорта — правда, приоткрывало ровно настолько, насколько того желал сам Эрно. Он давал только то, что считал нужным дать — ни монетки сверху, — и это касалось не только финансов.       Басту Эрно понравился сразу — своей меланхоличной отстранённостью от суеты города, нестандартным мышлением, — и это вроде бы было взаимно. Когда в заведении появилась Мия, Эрно заметно оживился и вскоре, помпезно крутанув в воздухе тросточкой, заявил о своих правах на девчонку — с тех пор она уединялась только с ним. Впрочем, Баст тоже периодически потрахивал Мию под настроение, но Эрно делал вид, что ничего об этом не знает, и тема неверной проститутки и лживого сутенёра не поднималась ни разу.       Обычно Эрно не встречал гостей в прихожей, предпочитая ждать в гостиной, столовой или кабинетах. Сегодня он сидел в библиотеке, листая страницы книги из каменной бумаги: электронных книг он не любил.       Он посмотрел на Баста поверх приспущенных к кончику короткого носа очков и улыбнулся. Всё в мире менялось, но только не Эрно с его тремя основными составляющими — благородной полнотой, искрящимся нечитаемым взглядом тёмных глаз и выражением безучастно-вежливого добродушия на круглом лице.       — Эрно, я чертовски соскучился, старик, — Баст в несколько шагов пересёк комнату, оставив Мию в дверях, и навалился на письменный стол. — А ты по мне скучал?       — Разумеется, — ответил Эрно, посмеиваясь. — И делал ставки, из какого угла ты вылезешь на этот раз, мой дорогой… дорогой неубиваемый таракан.       Он с неожиданной ловкостью притянул Баста к себе, схватив за плечи, и душевно расцеловал в обе щеки.       — Постригся наконец, пещерный человек? Ну, сразу и жених. Слышал тут краем уха, — Эрно откинулся на спинку кресла, — что твой корабль пошёл ко дну.       — Случается. Был пиратом, теперь можно и рыбой поторговать на берегу. Почему нет?       — И в самом деле. Если буду нужен… — массивный комм-браслет на его белой руке завибрировал; Эрно извинился, поднёс его к уху, сказал «да» и «непременно», а потом поднялся из-за стола. — Отлучусь ненадолго. Развлечёшь нашего гостя, принцесса?.. — проходя мимо Мии, он ласково потрепал её по щеке.       Та кисло кивнула и, когда Эрно скрылся из виду, горячо зашептала:       — Нет, серьёзно. Если тебе нужна наша помощь…       — Спасибо, малышка. Неужели ты думаешь, что я не воспользуюсь таким искренним предложением? Слушай, тут повсюду камеры? — Баст медленно обвёл взглядом потолок.       — Почти.       — А где нет? В туалетах?       Мия хихикнула.       — И в спальне Эрно, думаю.       — У вас разные спальни? Интересно. Покажешь?       — Его спальню? — Мия явно недоумевала. — Ну пойдём… Э-эй… — она приостановилась, прищурилась. — Если хочешь что-нибудь оттуда спереть, то там ни хрена нет. В смысле ни хрена такого, что можно продать и не спалиться. Ты же не собираешься сплавлять эксклюзивные полотна или статуэтки?       — Рыбка, — Баст вздохнул и шутливо погрозил ей пальцем. — Таскать статуэтки у преподобного Эрно? Ты слишком плохо обо мне думаешь.       — Я слишком хорошо тебя знаю.       Спальня хозяина дома оказалась большой, идеально квадратной и в меру аскетичной: кровать, платяной шкаф, тумба — ничего лишнего, кроме картин, украшающих стены по всему периметру и упомянутых статуэток обнажённых женщин на художественно изогнутых полках.       — Вот, — сказала Мия. — Что ты так на меня смотришь? Ну да, у нас разные спальни. Эрно не терпит рядом с собой никого, когда спит. Старая привычка. Ничего особенного, убедился?       — В привычке? Действительно ничего особенного, я его понимаю, — он поймал её за запястья, прижал спиной к бежево-матовой стене. — Какая-то у нас суховатая встреча вчера вышла, м?       Мия фыркнула и высвободилась, чтобы тут же повиснуть у него на шее.       — Больше никогда так не делай! Не сматывайся втихую! Мне хочется убить тебя, когда ты так делаешь, — она наконец-то угадала его настрой: её руки прошлись по его плечам, скользнули ниже, быстрым отработанным движением расстегнули ремень джинсов.       После вынужденной ссылки в закупольную Мисерию было адски круто чувствовать под ладонями упругое женское тело, но когда губы Мии скользнули вверх по его подбородку, Баст с удивлением уклонился. С каких это пор она полюбила целоваться? Чёртов Эрно настоящий волшебник!       Мия усмехнулась и отстранилась.       — Ясно, — пробормотала она спустя несколько секунд. — Граница личного пространства? Святилище?       — Что-то вроде. Место, в которое я ем, священно по определению. Ладно, не дуйся. Наверстаешь с Эрно, — он быстро развернул её лицом к стене, задрал юбку и сдвинул в сторону полоску стрингов.       Мия всегда была покладистой, удобной любовницей: с искренней готовностью выгнулась в спине, подстраиваясь под него, натянула на лицо симпатичную гримаску удовольствия, хотя сначала и охнула от боли — он не пытался быть осторожным и нежным, но она вряд ли ждала этого от мужчин.       Мия откинула голову, и её пружинистые кудри мазнули его по щеке. Баст намотал мешающиеся волосы на руку, оттянул сильнее. На границе слегка помутившегося сознания мелькнула мысль о других волосах — чёрных и гладких — и скрутила таким мощным спазмом, что на мгновение потемнело в глазах.       Спустя полчаса Баст, заручившийся поддержкой Эрно, уже мчался на байке к театру, о котором рассказывал Амарус: имя неизвестной Клеменс Сенктимо бесперебойно стучало в висках второй день подряд и не давало покоя. Она? Не она?       Театр, к счастью, стоял на прежнем месте. Впрочем, Баст не сильно тревожился на этот счёт: Грандполис, как материализовавшийся постулат расхожих истин, обновлялся медленно и довольно неохотно. Менялось только руководство контор — и именно тут притаилась первая неудача. Директор театра, услышав имя Клеменс и удостоверившись, что Баст не имеет ничего общего с Грандполицией и ГрандОтделом, сурово поджала губы и наотрез отказалась давать хоть какую-то информацию — даже за взятку, а слегка придушить старую суку прямо в кабинете было рискованно, пусть и соблазнительно.       Ещё полчаса он водил пальцем по электронному табло объявлений в крошечном холле, пытаясь отыскать фотографии или записи тридцатипятилетней давности, но не находил ничего, кроме цветного калейдоскопа афиш и свежей рекламы премьер.       — Я могу чем-то помочь?       Баст обернулся, хмуро рассматривая широкое лицо пожилой дамы: он бегло зацепил её взглядом в кабинете директора — она протирала подоконники салфеткой, от которой за милю разило спиртом. Видно, театр был слишком беден, чтобы закупать дорогостоящих клинботов, требующих постоянной техподдержки и вложений.       — Буду рад, если поможете, мэм, — Баст вытащил руки из карманов и слегка кивнул, надеясь, что его улыбка вышла достаточно доброжелательной и учтивой.       — Не хочу показаться невоспитанной, но я слышала, как вы расспрашивали миссис Белл о мисс Сенктимо. В нашем театре, — она понизила голос, подошла ближе, — не приветствуются разговоры о прошлом… и о Клеменс в частности. Пятно на репутации… Но, думаю, я могла бы кое-что рассказать.       — Я весь внимание. Можем выйти, если хотите, — он потянулся к дверям, но дама остановила его быстрым взмахом руки.       — Нет, нет. Не время и не место. Вам действительно очень нужна эта информация? — она пытливо вгляделась в его лицо. — Вы предлагали миссис Белл деньги. Почему бы не отдать их мне?       — Сколько? — Баст ожидал, что финансовый вопрос поднимется очень скоро и прихватил с собой кое-какую сумму, одолженную у Фродди, — но когда ушлая дама назвала цену, не поверил своим ушам. — Что?! За такие деньги можно выкупить половину вашего балагана.       — Выкупите и ничего не добьётесь. Я здесь единственная, кто был знаком с Клеменс лично. Думайте. Если вам нужны сведения, приходите ко мне сегодня вечером с полной суммой — и я расскажу всё, что знаю. — Если она и врала, то делала это мастерски.       Баст задумался. После выхода из кабинета директора он попытался расспросить ещё пару-тройку пожилых сотрудников, но все они пожимали плечами и старались скорее улизнуть.       — Деньги получите только после рассказа.       — Пятьдесят процентов сразу, — твёрдо заявила дама. — У меня тоже нет совершенно никаких оснований доверять незнакомому человеку. И учтите, если решите принять моё предложение — я расскажу о нашей встрече внуку. И камеры у меня повсюду, и отдел Грандполиции недалеко от дома. Если потом в квартире найдут мой труп…       — Я вас понял. Постараемся обойтись без жертв. Говорите адрес.       Она быстро продиктовала номер района, дома, квартиры — Баст вбил информацию в записную книжку часов.       — Одну минуточку, — сказала дама, когда он развернулся в сторону выхода. — Давайте расставим первые точки над «i», чтобы избежать недоразумений. Надеюсь, вы не рассчитываете найти Клеменс тут, в городе? Вы же знаете о том, что она давно выслана за его пределы и, соответственно, давно мертва?       — Да. Это я знаю.       Она кивнула.       — Тогда я буду ждать вас. До встречи.       До встречи…       До встречи он успел сделать две важные вещи: заказать копию магнитного ключа и сгонять за деньгами к Феличе, в квартирку Фродди. Стерва, конечно, мигом встала в позу и заявила, что отдаст две трети от суммы — остальное после того, как ключ будет у неё в кармане — и швырнула ему стопку купюр только тогда, когда он швырнул ей полную схему, наспех набросанную на клочке бумаги.       Смешно, но спорить с ней совершенно не хотелось. Баст смотрел на немаленькие деньги, которые собирался спустить так бездарно — за пару слов о неизвестной — и не жалел.       Новую знакомую звали Клэр. По крайней мере, так она представилась, едва он переступил порог. На вид ей было около шестидесяти лет, и в домашней обстановке она выглядела маленькой и милой пожилой леди с куцым пучком седых волос на голове и печальными глазами: огромные зрачки как бездны отчаяния в ореоле светло-коричневой радужки.       — Я ждала вас, — сказала она тихо, пропуская его в крошечную гостиную. — Вы принесли деньги? Не подумайте обо мне ничего дурного, но я нахожусь в безвыходном положении… Мне больше нечего терять. Если внук не заплатит налоги, его уже на этой неделе отправят в Центр передержки, а оттуда нет пути назад.       Баст молча отсчитал купюры. Клэр кивнула с благодарностью, спрятала их в карман заношенной кофты и опустилась на диван.       — Присаживайтесь. Что именно вы желаете узнать о Клеменс? Наверное, о её… деятельности? Да?       — Вы хотите сказать — о работе? — он нахмурился, пытаясь понять.       — Нет, не о работе. Разве вы не знали, что она состояла в антиправительственной организации?       — Давайте с самого начала, Клэр. Она жила с родителями?       — С отцом. Матери у Клеменс не было — пробирочный заказной ребёнок, случайная яйцеклетка, искусственная матка, вы понимаете… Отец воспитывал её вместе с бабушкой, потом та умерла. Знаете, в Клеменс было немало такого… мальчишеского, что ли. Сказывалось воспитание. Звонкая, дерзкая, отчаянная, острая на язык. И в то же время, мне кажется, она сама могла бы стать хорошей матерью. Они с Бланкой часто болтали о детях. Жаль, что Клеменс погибла раньше, чем…       — Что там с антиправительственной организацией? — перебил Баст.       — О… поначалу всё было очень невинно, даже театрально, простите за тавтологию. Клеменс познакомилась с какими-то энтузиастами… они критиковали политику сэра Арланда Витте, но дальше критики в узком кругу дело не заходило. Клеменс решила сделать шаг вперёд — начала выпускать листовки, а потом и газету. Сатира, карикатуры, призывы к населению… Клеменс тогда не была ранена режимом. Я сама не очень-то понимала, для чего ей всё это нужно… Даже предостерегала, что добром оно не кончится, но… Знаете, газета стала быстро набирать популярность. Они с Бланкой Петито — подругой по сцене и деятельности — назвали её «Volumus Libertatis». Что ж, мёртвые языки до сих пор в моде. Честно говоря, ничего такого, что могло нанести серьёзный урон правительству, они не делали — газета, собрания, которые были больше похожи на молодёжные сходки… Но всё равно их очень быстро разогнали. Клеменс потеряла работу, больше не смогла никуда устроиться и…       — Подождите, — Баст помолчал, обдумывая вопрос: промелькнувшая в рассказе знакомая фамилия навела на мысли. — Бланка Петито? У неё случайно не было ребёнка? Своерождённого? Мальчика?       — Да, — Клэр удивлённо выгнула брови. — Верно, у неё был сын, Пауль. Она родила его довольно поздно, мать-одиночка… Не так давно она умерла. Злоупотребляла спиртным… Так вы — знакомый Бланки? Ох, неважно. Извините. Да, у Бланки был ребёнок — знаете, они с Клеменс часто мечтали о том, как обзаведутся семьями, устроятся где-нибудь по соседству. Только когда Бланка родила, она не слишком-то интересовалась сыном. Навещала его редко… Впрочем, всё имеет под собой основание… Конечно, Бланка осталась в городе на полном обеспечении — в отличие от Клеменс, но… не думаю, что власти действительно оставили её в покое.       — То есть — я правильно вас понимаю? — Клеменс выслали за купол, а Бланку по какой-то причине оставили здесь?       Клэр замялась.       — По вполне определённой причине. То, что Клеменс была выслана из города — своего рода закономерность. После того, как с ней поговорили сотрудники ГрандОтдела, она не могла… ну, физически не могла работать. Задолженность по налогам — и как следствие…       — Не могла работать физически? Не хотите добавить конкретики, чёрт побери? — он начинал злиться на эту осторожную клушу, аккуратно подбирающую слова.       — Я знаю эту историю только со слов Бланки. Они прибежала ко мне бледная, её трясло… ГрандОтдел предложил ей сотрудничать с ними. Докладывать о новых противниках политики, отслеживать старых. Она согласилась. Видите ли, у ГрандОтдела свои рычаги давления, к каждому человеку индивидуальный подход. Они прекрасно знали, как переломить Бланку. Но переломить Клеменс можно было только одним способом — лишить её разума.       Клэр вздохнула; её пальцы нервно затеребили край блузки.       — Я знаю историю только со слов Бланки, — повторила она. — Её, Бланку, позвали в какую-то комнату, включили монитор…       Клэр неплохо рисовала словами: они формировали живую картинку перед глазами.       …Клеменс спокойно и прямо сидела на причудливом кресле, независимо глядя перед собой, но поза была неестественной: Бланка долго не могла понять, в чём подвох, пока не рассмотрела, что запястья подруги окольцованы металлическими дугами, вделанными в подлокотники. Худой сутуловатый человек в затемнённых очках и синем халате, надетом поверх костюма, стоял напротив неё — в одном шаге — и делал пометки в старомодной бумажной тетради.       — Да, д-да, — кивнул он, поймав насмешливый взгляд Клеменс, прочесал пятернёй тёмные волосы. — Я не люблю модернизацию. Совсем не люблю. Иногда шагнуть назад — я хочу сказать, отступить — бывает полезно, мисс Сенктимо. Полезно во всех отношениях. Поэтому я обязан спросить — не хотите ли вы сделать это прямо здесь и сейчас?       — Вы — доктор? — прозвенела Клеменс; её голос звучал бодро, как и обычно — Бланка вздохнула с облегчением.       — Я — доктор. Вы сомневаетесь?       — Сомневаюсь. У вас лицо классического психопата.       Человек засмеялся мелким металлическим смехом.       — Читаете по лицам? И тем не менее вы неразумно отрицаете свою вину, упорствуете в своих убеждениях, которые выстроены на домыслах. Следовательно, вы — больны. Больных нужно лечить, согласны?       — Почему бы вам не начать с себя? С тех, кто стоит над вами?       Человек сокрушённо покачал головой, нажал кнопку на громоздком приборе, вделанном в стену, наклонился над Клеменс и стал крепить к её лбу и вискам странные клипсы, от которых зловещими змеями расходились спирали проводов. Затем он нажал на педаль под её креслом, и оно приняло горизонтальное положение.       — Откройте рот, мисс Сенктимо. Не вынуждайте меня прибегать к насилию. Во-о-о-т так. Немного помогу вам… Блестяще. Какие у вас прекрасные злые синие глаза. Мне нравятся синеглазые женщины, знаете? Молчите, молчите. Почему они раньше не догадались, что кляп — самый верный способ заставить вас замолчать? Кроме убийства, конечно. Но вопреки вашим убеждениям, никто из правительства не убивает своих граждан за инакомыслие. Я помогу вам прийти в себя. Как я уже говорил, я приверженец старой школы — особенно если нужно добротно вправить кому-то мозги. Лоботомия, электросудорожная терапия… — человек натянул на руки толстые резиновые перчатки.       Бланка встрепенулась, подскочила к двери и яростно замолотила по ней кулаками, сбивая костяшки.       — Что он собирается делать?! Отпустите её! Я же всё рассказала! Всё! Не трогайте Клем! Пожалуйста, не трогайте её!       — …полечим, — громко сказал человек и стал напевать себе под нос популярную колыбельную, не попадая в ноты. В такт его изломанному срывающемуся голосу что-то омерзительно затрещало.       Бланка зажмурила глаза, заткнула уши.       — Я всё подпишу, всё, что скажете! — закричала она что есть силы — так, что заломило в висках. — Я подпишу! Я согласна, согласна, согласна! Всё, что хотите!       Сначала она вопила, потом хрипела: сорвала голос.       Клеменс она встретила вечером того же дня, в коридоре.       — Клем, я — дрянь! — Бланка поймала её за рукав, умоляюще заглянула в лицо — и отшатнулась. Клеменс смотрела на неё испуганно, исподлобья — как на опасного чужака. — Не пугай меня так! Я понимаю, ты после такого меня и знать не захочешь, но… всё ведь закончилось, да?.. Клем, пожалуйста? Скажи мне что-нибудь…       Клеменс содрогнулась, вырвала холодную синеватую ладонь из её рук, панически дёрнулась к стене.       — Я отвезу тебя домой, — залепетала Бланка. — Мы поедем ко мне, ладно? Прямо сейчас! Клем, ты меня слышишь? Почему ты так на меня смотришь? Я… Я — Бланка! Бланка! У тебя шок, но всё будет нормально… да! Поедем домой, Клем!       Два человека в униформах работников клиники вежливо, но решительно отодвинули её в сторону.       — Не беспокойтесь, мисс, мы сами доставим её до дома.       Последний раз Бланка видела её в Центре передержки, в переговорной будке — но Клеменс и там не произнесла ни слова, отбросила с лица взлохмаченные грязно-русые волосы, окинула быстрым, мутноватым взглядом и по подсказке дежурного неловко ткнула в сенсорную кнопку отбоя.       … — это всё, что я знаю, — Клэр сложила руки на коленях, но её пальцы продолжали нервозно двигаться.       Только в установившейся тишине он заметил, каким громким и частым вдруг стало дыхание.       — У вас есть её фотографии?       — Клеменс? Увы… Понимаете, тогда все мы ужасно перепугались, уничтожили всё, что можно было уничтожить — всё, что касалось Клеменс. Она была яркой, красивой девушкой: длинные волосы, улыбка, взгляд… Мне искренне жаль…       Баст кинул на стол оставшуюся пачку денег. Клэр мельком взглянула на них, болезненно сморщившись, и вдруг заговорила снова:       — Мне искренне жаль, что я так и не решилась последовать за Клеменс. Наблюдала за ней со стороны. Сочувствующие — так это называется, да? Сейчас мне хочется назвать это трусостью. Тогда я считала её безрассудной, но когда беда пришла и в наш дом… Что же будет, если все станут молчать, отходить в сторону? Моего сына выслали из города, — она подняла взгляд на голографический портрет, украшающий стену. — Я ничего не могла поделать. Теперь внук… Весь в Гесли, гордый — молчал до последнего, не хотел меня расстраивать.       Баст посмотрел на изображение полноватого улыбчивого мужчины, держащего на руках такого же щекастого младенца.       — Это ваш сын?       — Да, Гесли, Гес, — в её голосе, набухающем слезами, прорезалась нежность. — В прошлом месяце ему бы исполнилось сорок два.       Сомнений не осталось. Это лицо было отлично ему знакомо: только постаревшее, огрубевшее, в окаймлении жёсткой бороды. Делиться открытием с Клэр он не спешил — сначала надо уложить в голове поток информации, а этот факт можно отодвинуть в сторону и достать при подходящем случае.       — Вы знали его? — внезапно спросила Клэр. — Знали моего сына? Я же вижу… Вы так посмотрели на портрет… Вы были знакомы?       — Да, Грандполис тесен, — Баст пожал плечами. — Как-то пересекались. Ваш Гес клёвый парень, — добавил он, вспомнив, как ловко тот обрабатывал его рану. — Решает проблемы сурово, без лишних телодвижений.       — Да, он… — Клэр задохнулась, прочистила горло и заговорила снова: — Он никогда не перекладывал свои проблемы на чужие плечи. Поэтому и оказался там… за чертой. Подождите! Я хочу ещё кое-что вам показать.       Она вышла из комнаты, а когда вернулась, то протянула ему пару бесконтактных наушников.       — Не очень хороший звук, но… это всё, что осталось… единственная память о Клеменс. Минутку, сейчас я включу. Бланка принесла мне эту запись несколько лет назад, надеялась, что я сохраню её. Я хранила… Послушайте. Там немного… Это запись с одного из собраний. Её голос.       Её голос был смешливой переливчатой трелью.       «Арли тут заявил, что будет делать себе наследника… слышали? Ай, Бланка, прекрати меня щекотать… Или это намёк на то, что тема слишком щекотлива? Ну, может быть. Наследники, да? Вы представляете, кого он себе вырастит? Представляете? Мне заранее жаль этого несчастного человечка. Я не шучу. Он действительно несчастный, этот запланированный человек. Представляете, каким первосортным дерьмом Арли его нашпигует? Этот наследник обречён заранее. Он будет инструментом, лишённым воли и выбора. И теперь мы должны подумать о наших детях. Даже если их пока нет. У наших детей не будет и пяти процентов того, что будет у ребёнка Арли — но у него не будет и одного процента того, что есть у нас. Мы смотрим на Арли со стороны, а не варимся в его ядовитой каше. Мы не его инструменты, не его боты. Если у меня родится ребёнок… дочь… или сын… я росла с папой, мальчишки мне ближе, я сама немножко мальчишка, пусть будет сын, хорошо? Если у меня родится сын, я скажу ему: милый… милый мой! Ты не вещь. Тебя нельзя взять и выкинуть отсюда за шкирку просто потому, что ты не заплатил дерьмовые налоги, которые растут, как плесень. Разве ты виноват в том, что система Арли — урод с самого зачатия? Насилие порождает насилие, монстр порождает монстра! Но ты — ты не урод и не монстр! Если мы…»       Запись прервалась, но в ушах всё ещё звучали её слова. В последний раз так мерзко и больно жгло в груди только после смерти Астарты.       — Всё в порядке? — голос Клэр показался почти оглушающим. — Вы изменились в лице…       — Тема не из приятных, — Баст с трудом заставил себя ухмыльнуться: наверное, со стороны казалось, будто его вытошнило улыбкой. — Ладно, мне пора, Клэр.       — Надеюсь, что была полезна.       Громкое и отчаянное «спасибо» она выкрикнула в сумрачный проём лестничной клетки — Баст уже успел спуститься вниз.       Это казалось странным, но всю дорогу до берлоги Фродди в голове крутился только мышонок-Пауль. Сын Бланки, сын Арланда. Сама Феличе это подтвердила, а она вряд ли поверила бы чьим-то словам — значит, поверила фактам с реальными доказательствами родства. И как же получилось, что ярая противница режима легла под того, кто дирижировал этим чёртовым оркестром?.. Насилие? У всемогущего Витте был недостаток в женщинах или внезапно захотелось попробовать двойного агента из низшего сословия? И в то, и в другое верилось с трудом. А что знает сам мальчишка?.. И Феличе?       Конечную часть пути он думал, как поизящней вытрясти из той информацию, но когда увидел её в коридоре — сквозь гипсовую бледность тонкого лица отчётливо проступили надменность и властность Арланда — пальцы сами потянулись к длинной шее, стиснули так, что Феличе ахнула и почти повисла на его руке.       — К-какого… какого… кх… чёрта, ублюдок?!       Пауля в голове потеснил незнакомый доктор.       «Какие у вас прекрасные злые синие глаза. Мне нравятся синеглазые женщины, знаете? Молчите, молчите».       Он пошатнулся и разомкнул хватку.       — Тварь! — зашипела Феличе, едва успев отдышаться. — Ненавижу! Тварь!       — Завтра утром — к Амарусу, — жёстко бросил он, заходя в гостиную. — Если проспишь — мне плевать, уйду без тебя.