Однажды было небо

      — Уф, — буркнула Венди и с размаху, по-мальчишечьи решительно плюхнулась на скамью. — Еле уговорила Трэвора, чтобы он разрешил нам выйти во двор вдвоём. Привет!       Пауль надеялся, что её недовольный голос заглушил бульканье в его животе. Он так накачался газированной «Турбо» из первого попавшегося автомата, что едва мог дышать — после долгих двухнедельных каникул в Мисерии ужасно тянуло на привычные искусственно сгенерированные сладости. Вслед за Венди на скамью грациозно опустилась девочка — та самая, с которой он заговорил в парке, когда притащил записку для Сальвайре. Розовощёкая, шустроглазая, со светлой чёлкой до самых бровей — пожалуй, она была симпатичной. И Венди. Венди — тоже. Это страшно удивляло: не изменившись ни на йоту, Венди вдруг перестала быть дурнушкой. Вот так, в одно мгновение, которое Пауль умудрился проморгать: просто перестала, и всё. Хотя её косички всё ещё оставались куцыми и растрёпанными, а личико — худым и болотно-бледным.       Только с пансионом дело обстояло совсем наоборот — вид здания, которое Пауль когда-то искренне считал своим единственным домом, теперь вызывал самые мрачные чувства.       Тень пансиона высилась над ними грозным замком, но замок этот казался неприступным, пока его охраняли драконы — много, много драконов. Что там Джо говорил про них?.. И с какого начинать, если каждый был пугающе многоголов и угрожающе огнедышащ?       — Это Агата, помнишь её? — Венди ткнула девочку в бок, и та тоненько ойкнула, не переставая жадно разглядывать Пауля из-под приспущенных ресниц.       Он поёжился, ещё не привыкший к настолько явному проявлению интереса в кругу ровесников. Да и если говорить начистоту, интересным для этих ребят и девочек, которым стали тесны полутюремные стены пансиона, его сделала Венди. Можно было представить, с каким азартом она рассказывала о мальчике, побывавшем за куполом — там, где всё настоящее. Правда, его имя она благоразумно держала в тайне — никто не мог знать наверняка, за каким из увлечённых детских лиц скрывается гувернёрский шпион и кляузник.       — Ага, — Пауль улыбнулся и засунул руки в карманы, как это делал Джо — эдаким небрежно-развязным жестом можно было отлично замаскировать неловкость. — Помню.       — Она уже две недели без таблов, — похвасталась Венди, и Агата кивнула. — Не все из наших смогли.       Тихий бунт в пансионе было решено начать с отказа от поддерживающей иммунотерапии: скрытого, недемонстративного, который ни в коем случае не должны заметить старшие. В ход шли любые уловки — от искренних заверений, что таблетки уже приняты, до удерживания пилюли за щекой и осторожного плевка в кулак под одеялом. Самым преуспевающим были обещаны разные интересные штуки из таинственного закуполья: и свободные от дел минуты в Мисерии Пауль коротал, собирая и засушивая цветы, а иногда получалось поймать и насекомых.       — Вот, — он нащупал соцветие жёлтого растения, названия которого не знал, и протянул Агате. — Только спрячь подальше. И не пробуй, ладно? Так… на всякий случай.       — Какая прелесть! — она подняла цветок на ладошке, приблизила к глазам, затем понюхала. Всё её лицо выражало такой неописуемый восторг, что Паулю сделалось неловко. Трава и трава, подумаешь… — Ой, пахнет! Венди, он пахнет! Спасибо, мальчик. А я тебя тоже помню. Ты предлагал мне шоколадный батончик.       — И ещё она считает, что ты — милашка, — Венди усмехнулась — в своей обычной мрачноватой манере, но по-доброму. — Все уши мне прожужжала. И знаете, почему?       Пауль и Агата, стараясь не глядеть друг на друга, будто по команде уставились на неё.       — Потому что ты стала смотреть на него, как девочка, — пояснила она подруге. — Понимаешь, что это значит?       — Н… не очень.       — Значит, слушайте. Я обещала рассказать про таблетки, — Венди помедлила, словно собираясь с силами, и затараторила: — Ни черта это не иммуномодуляторы. Нам врут и всегда врали. Таблетки сдерживают наше естественное… ну, созревание… желания… чтобы… В общем, как говорит Джо, чтобы нас могли спаривать, как животных, только с теми, с кем разрешат они. И тогда, когда они захотят. Ну, Гильдия учёных. Мы же уникумы, ценный проект, их собственность. Нас моделируют, как ботов. Вот ты давно без таблов, — она тихонько толкнула Пауля плечом, — ты ничего не замечал? Не замечал, как в тебе что-то меняется? Даже я вижу, что у тебя скоро усы отрастут.       Он невольно потянулся пальцами к едва заметному пушку над верхней губой. Конечно, он замечал, но не рассказывать же всё это здесь и сейчас, девчонкам?       — Это тебе Трэвор сказал? — спросил Пауль. — Про таблетки?       Венди поковыряла плитку под ногами ободранным носком туфли и пробормотала будто бы нехотя:       — Родители.       — А они как узнали?       — Узнали как-то. Работали в институте Гильдии. Они вообще хотели забрать меня отсюда, только не получилось. В их отделе случилась утечка каких-то химикатов. А потом начались последствия, и маму с папой увезли в госпиталь, мы даже не знали, в какой. Джо по всему городу метался, а толку? Его всё равно позвали только на трупы посмотреть.       Пауль опустил голову. Он не знал, как утешить Венди, какие слова подобрать, но знал другое: дети не должны оставаться сиротами, а властьимущие люди не должны распоряжаться их судьбами. Интересно, как сильно Венди возненавидела бы его, если бы узнала, кто его… в смысле, от кого он родился? И вдруг Пауля осенило:       — Ты думаешь, утечка была не случайной? Их — нарочно? Да?       — Я уверена, — на лбу Венди горько обозначилась хмурая складка. — Трэвор работал в том же отделе, вместе с родителями. Потом перешёл сюда. Присматривает за мной… ну, не только за мной. За всеми понемножку, вот.       На этот раз затянувшееся невесёлое безмолвие разбил звонкий голос Агаты:       — Так тебе уже тринадцать, мальчик?       — Четырнадцать. Почти. У меня день рождения через неделю.       — А, поздравляю! — сказала она смущённо и весело. — Вдруг мы ещё нескоро увидимся. Что ты хочешь в подарок?       Пауль смутился. Такие слова в свой адрес он услышал впервые: в пансионе воспитанникам дарили только то, что считали необходимым и полезным, а кому-то кроме никогда не было до него дела. Феличе и Баст… хорошо, если они вообще помнят, что он живой и растёт, а не надоедливый бот, выполняющий их указания.       — А правда, что? — подхватила Венди, тоже заметно оживившись.       Пауль уже много дней подряд точно знал, что хочет, только у девочек этого всё равно не было и быть не могло. И всё-таки он сказал:       — Лекарства хочу. Много, от эпилепсии.       Обе снова посерьёзнели.       — Это для его сестры, — шепотком пояснила Венди. — Она болеет, а купить не может. А мы — знаешь! — она снова пихнула Пауля плечом, на этот раз сильнее, — мы что-нибудь придумаем. Я не знаю пока, что. Но я всегда что-нибудь придумываю. А когда не выходит — оно само. Ну, само получается. Вот как ты, когда притащился ко мне в парк. Я тогда всё думала, как бы найти работу для Джо. И тут — ты. Я везучая!       — Это не всегда так бывает, — попытался возразить Пауль, но Венди упрямо нахмурилась:       — Я везучая.       Когда они прощались, она стиснула его руку сильно-сильно, словно ещё раз напоминала о том, что твёрдо намерена сдержать слово.       Дорога к дому — теперь он машинально, но уверенно называл домом любое место, где им с Феличе и Бастом приходилось укрываться от возможного преследования, — сегодня показалась короткой. Пауль смотрел на лица прохожих, всё больше хмурые и задумчивые, на город, искусственно погруженный в сумрак, и сам едва ли верил в то, что стоит на пути огромных перемен. Привычные картинки, из которых складывались неоновые будни Грандполиса, были монументальнее самых надёжных построек.       Он уже давно хотел улучить момент и расспросить Феличе о планах — о тех взрослых планах, в которых он так или иначе фигурировал, но которые с ним предпочитали не обсуждать. Да, всей этой важной и опасной политической возне Пауль предпочёл бы обычную домашнюю гавань, но раз уж так вышло, что он оказался в самом эпицентре намечающегося взрыва, неплохо было бы знать подробности. В Мисерии тоже все будто сговорились молчать в его присутствии, а ещё опекать его так, как никогда прежде: теперь Пауля под любыми мало-мальски подходящими предлогами не выпускали из поселения в одиночку и тряслись над ним, как заправские няньки. Он вдруг сделался ценным не только для Марко — значило ли это, что ему, Паулю, была отведена немаленькая роль в этой большой игре? Наверняка; но всё, что ему удавалось подслушать, касалось вовсе не его. Охотники делились связями в городе, указывая Басту на родственников, которые могли бы помочь и словом, и делом, обсуждали возможность запуска в ГрандСеть вируса-послания и прочие вещи, малоинтересные и непонятные.       Едва он осознал, что Феличе в квартире одна, настроение стало ещё лучше: Пауль радостно окликнул её, но когда она подняла со скрещённых на столе рук взлохмаченную голову, мгновенно сник. Сестра была бледнее обычного, её воспалённые глаза нездорово блестели, на лбу выступила испарина.       — Ты принимала таблетки сегодня? — выпалил он с порога.       Вместо ответа она подтолкнула к краю стола пустую упаковку. Пауль пересчитал пластиковые ячейки — выходило что-то странное, и он нахмурился, пытаясь понять.       — Это же последняя была? Да? Ты что, выпила все? А, Феличе?       — Да! — выплюнула она хрипло. — Мне, твою мать, больно, и я выпила все.       — Там же ещё семь оставалось. На целую неделю. Что мы теперь будем делать?       Феличе медленно поднялась с кресла, пошатываясь, подошла к окну и открыла его настежь. Пауль двинулся за ней, не на шутку встревоженный. Радостное волнение после разговора с Венди и Агатой окончательно растаяло, а на смену ему пришёл стыд. Да, в последние месяцы он не упускал возможности улизнуть из дома и проводил много времени в компании Джо — и вот, пожалуйста, прохлопал момент, когда сестре сделалось хуже. Но разве не она не далее как на позапрошлой неделе, в Мисерии, вполне себе бодро стреляла из лука под руководством Улиса? Она стала действительно неплохо управляться с оружием, даже Баст это признавал, — и, наверное, подорвала своё и без того неважное здоровье такими нагрузками. А ещё на шее у неё появилась рана, которую она обрабатывала и заклеивала тайком ото всех, а потом прикрывала высоким узким воротом бадлона, — но Пауль заметил и это. Если Феличе оцарапалась ветвями в Мисерии, к чему уловки? Она ведь просила тогда, в поселении, чтобы он принёс ей нож и антисептик. Но резать себя? Для чего?       Он опустил глаза и, увидев её руки, обомлел. Пальцы и запястья были безжалостно искусаны, пусть не до крови, но некоторые следы выглядели глубокими и воспалёнными. Пауль иногда и сам так делал, когда пытался перекрыть одну боль другой.       — Что ты на меня пялишься? — взъярилась она, искоса бросив на него взгляд. — Ты знаешь, как это, когда голова взрывается?!       Значит, лекарства только убирали приступы, но не обезболивали. Плохо, очень плохо!       — Скоро всё изменится, и мы достанем тебе лекарства. Любые достанем, самые лучшие!       Фраза вышла такой глупой и беспомощной, что Пауль угрюмо замолчал. Пока этого чуда не случилось, слова оставались плевком в пустоту. А расспрашивать Феличе о делах, когда она в таком состоянии, было немыслимо.       — Напишу Басту, чтобы скорее возвращался, — пробормотал он. — Он знает, что делать, точно.       Это уже звучало куда реальнее, пусть обнадёживающее «точно» вовсе таким и не было. Не переставая следить за сестрой, прислонившейся к стене, Пауль торопливо, едва попадая пальцами по сенсору мини-комма, набрал сообщение. Затем пододвинул Феличе кресло, но она не села, а так и осталась стоять у окна, ожесточённо кусая губы.       Смотреть на это было ужасно, а не смотреть — нельзя. Как он мог выпустить её из поля зрения хоть на секунду? И обещание Венди, такое горячее и твёрдое, казалось несбыточным. Лекарства нужны не потом, а здесь и сейчас. Хоть бы Баст был где-то неподалёку! Хоть бы не отмахнулся от сообщения! Очень хотелось позвонить, но функция вызова на мини-комме Пауля была заблокирована. За Феличе велась охота и, вероятно, за ним тоже — а распознать голос с помощью специальной программы ничего не стоило.       Баст явился через полчаса и, прежде чем Пауль успел раскрыть рот, подбросил на ладони свой комм.       — «Быстро иди домой!» — издевательски процитировал он. — Ты у нас теперь главный, мышонок? Что дальше? Отшлёпаешь меня за опоздание?       — Ей очень плохо, — зашептал Пауль. — Я думал, если так и напишу, ты не придёшь.       Он уже давно оставил попытки разобраться в их отношениях: порой всё было очень и очень сносно, но редко; чаще казалось, будто их связывает только жгучее желание побольнее укусить другого.       Баст хмуро зыркнул на него и отодвинул с дороги. Феличе даже не обернулась на звук его голоса и шагов, и только слабо вскрикнула, когда он приподнял её пугающе бледное лицо за подбородок, вглядываясь долго и пристально.       — Ты принимала таблетки?       — Отцепись, — простонала она в тщетных и, очевидно, болезненных попытках освободиться от его руки.       — Она все выпила, — вмешался Пауль и, рискуя получить крепкий подзатыльник, потянул Баста за рукав подальше от сестры.       — Там же ещё семь оставалось.       Баст повторял его слова так, будто они сговорились. В любой другой ситуации это выглядело бы забавно.       Пауль посмотрел на него умоляюще:       — Да ей совсем хреново, ты что, не видишь? Ну, выпила, а ты бы не выпил? — было страшно, что он начнёт орать или язвить, но Баст не сделал ни того, ни другого.       — Ложись в кровать, — сказал он Феличе и подтолкнул Пауля к выходу. Когда они оба очутились у входных дверей, заговорил снова:       — Так. Оставайся с ней, из дома ни шагу.       — Да я и не собирался! — несмотря на возмущение, Паулю стало легче: уверенные распоряжения Баста придавали чувство защищённости. — Ты достанешь лекарства? Ты знаешь, где их достать? Ей нужны ещё обезболивающие и… и…       — И замолчи, окей? — рявкнул он, но почти сразу смягчился, указав глазами на комнату: — Давай, иди. Я быстро. Уложи её в постель.       — А как? Если она…       — Слушай, парень, — Баст подтянул его к себе за ворот рубашки. — Тебе скоро четырнадцать, м-м? Я не могу решать две проблемы одновременно. Не пора ли начать делать хоть что-то?       — Ладно, я… буду. А она… не умрёт?       Внутри защемило от жуткого предположения. Баст, уже шагнувший было за порог, остановился.       — Кто? Твоя сестрица? Не смеши. Все умрут, а она останется. Не знаешь, что ли?       Но его ухмылка была такой незнакомой, непохожей на прочие, что Пауль совсем окоченел от страха.