Immortals

Тоука сидела на старенькой деревянной скамейке возле их дома, ее маленькие ножки еще не доставали до земли, а потому она в задумчивости помахивала ими в воздухе. Был уже конец ноября, на улице с каждым прожитым днем становилось все холоднее, но она не собиралась пока заходить домой, она хочет еще посидеть, наблюдая за природой. Под напором порывистого ветра, несколько тоненьких веток, старого дуба, отрываясь, падали на влажную, от накрапывающего дождя, траву. Солнце еще светлело на синем небе, но потихоньку, уходило за горизонт. Тени от старых, поскрипывающих качель, сгущались на холодной земле. Близился вечер. Так случилось, что осень стала ее любимым временем года, она помогла ей понять природу человека, чувство, что зарождается у каждого в груди, при виде этих природных явлений, трудно описать, но каждый раз, читая в книжке описание осени или рассматривая картину, изображающую это время года. Она понимала, это легкое чувство появляется глубоко внутри, стоит лишь хорошенько к нему прислушаться, у каждого живого существа, так или иначе, обязательно появится отклик, будь ты хоть животным, человеком или же гулем. Каждый видит это по разному - кто-то в темных, мрачных тонах, кто-то в светлых, переливающихся. Для каждого оно свое, кто-то, видя как расцветают весной красивые бутоны, летают бабочки жарким летом, засыпает листьями дорожки поздней осенью и падает с неба белый-белый снег, чувствует радость, кто-то облегчение, кто-то умиротворение, творческие люди находят в этом свое вдохновение. Природа - кладезь человеческих эмоций. Тоука любила осень... - Сестрица! - Услышала Тоука звонкий оклик и сразу же обернулась. А еще, она очень любила ее... - Аято, не бегай так, ты же можешь упасть, - Тоука встала с излюбленной, старой скамейки и пошла навстречу своей сестренке. Та улыбалась широко и ярко, подбегая к ней. Ее волосы были завязаны тугими лентами в два высоких хвостика и развевались от ветра. Младшая Киришима, как и любой ребенок восьми лет, была очень непоседливой, громкой и немного капризной. Аято и Тоука были очень похожи, обе унаследовали внешность своего отца - большие синие глаза, такие же синие волосы и бледную кожу, только старшая предпочитала короткую стрижку, а младшая наоборот - отращивала свои волосы, не соглашаясь их состригать. А еще у них был довольно разный характер, интересы, предпочтения. Но не смотря на это они очень любили и зависели друг от друга. Особенно Аято. Она ко всему и ко всем ревновала свою сестру. Ходила за ней маленьким хвостиком, всеми способами мешала ей общаться со своими ровесницами, знакомыми и даже со взрослыми, злилась на то, что они забирают внимание ее сестры себе, буравила врагов взглядом, но на Тоуку смотрела только преданно, восхищенно и до невозможности ласково. - Сестрица, ты так долго тут сидишь, а если ты замерзнешь? А если сюда прилетят птицы? - Подбежав младшая Киришима не теряя времени обняла сестру за талию прижимаясь к ней всем телом и вдыхая знакомый аромат. Приподняв голову она с восторгом и любовью заглядывала старшей в глаза. Тоука ушла пол часа назад из дома, сказав что будет на заднем дворе, вышла на улицу и долго сидела на скамейке, возле полувекового, высокого дуба. Младшая смотрела на нее из окна в гостиной и думала, если рядом появится хоть одно пернатое существо, она тут же выбежит на улицу, к сестрице. Вот и повод будет... Но птиц не было, ни через пять минут, ни через десять. Раздраженно выдохнув, она встала и вышла из комнаты, и, даже не надев ветровку пошла к ней, а поводом будет беспокойство, которое она, кстати, уже начала ощущать. - Все хорошо, Аято, пойдем в дом, а то ты замерзнешь, - Тоука повела ее к входной двери в дом, взялась за ручку, и та, тихонько скрипнув, поддалась на встречу. Войдя обратно в теплое помещение старшая Киришима повела сестренку в ее комнату, на ходу развязывая шарф и снимая легкую куртку. Два года назад они жили в одной комнате, спали на одной кровати. По ночам младшая всегда прижималась к сестре, оплетая ту руками и ногами, тогда, убеждаясь, что Аято спит, Тоука осторожно высвобождалась от детских, но уже довольно крепких объятий, чтобы выключить ночник, который стоял у них на столе, возле окна, и освещал уголок комнаты, мягким, желтым светом. Аято боялась спать в темноте, а потому папа купил в их комнату маленькую, светящуюся мордочку кролика- младшая увидела его на прилавке, в супермаркете, и отказалась покидать помещение без, именно этого, ночника. Теперь же они живут в двух разных комнатах, но Аято все равно, каждую ночь, когда все уже давно спят, приходила к Тоуке со своим маленьким ночником, включала его и тихо, стараясь шуметь как можно меньше и даже задерживая дыхание, осторожно ложилась на кровать, обнимала спящую сестру, притискиваясь как можно ближе, а рано утром, вытаскивала ночник из розетки и также тихо уходила из комнаты, наивно полагая, что старшая сестра все еще спит, хотя та уже давно проснулась с весельем наблюдая как уходит на цыпочках ее маленькая хитроумная сестричка и каждый день ждет, когда поздно ночью тихо проскрипит открывающаяся дверь. Тоука улыбается, вспоминая, как сегодня утром Аято не успела уйти до ее пробуждения, так и пролежала с сестрой в обнимку, а потом оправдываясь, тараторила, что видела в ее комнате птицу и решила покараулить пакостное животное в ее кровати, а потом как-то неожиданно даже для себя заснула. Придумывать всякие небылицы Аято умела прекрасно, вот только выражение лица при этом контролировать у нее просто не получалось. И Тоука всегда видела когда младшая начинает хитрить. - Когда придет папа? - Спросила Аято и потянулась к пульту, тут же включая телевизор. Один стоял в комнате младшей, а другой, чуть больше, в гостиной. Аято любила посмотреть всякие страшные фильмы, хохоча над тупостью главных героев, смешные передачи, так же весело посмеиваясь, но уже без того энтузиазма, ну и, конечно, мультики, хоть и тщательно это скрывая, когда кто-то заходит, тут же переключая канал. Так что отец решил установить в комнате дочери еще один телевизор, поменьше чем тот, что стоит в гостевой комнате и с определенным, заранее обговоренным с младшей дочерью, лимитом просмотра на который обе стороны согласились. - Скоро, он сейчас на встрече, сказал, что к восьми будет дома, -Тоука села рядом с сестренкой на кровать. - А ты когда уроки делать будешь, а? - Фи-и-и...Да ну эти уроки, ненавижу их... - Тут же скривилось лицо малышки. Тоука знала, что заставить Аято сделать уроки никто не в силах, ни учителя, ни их отец, а потому, Тоуке приходилось использовать свой авторитет в глазах младшей, чтобы заставить ту начать заниматься. И теперь она тщательно следит за выполнением домашнего задания своей младшей сестры. Многие их знакомыe и даже отец всегда шутили на этот счет. Одна сестра любила заниматься, постоянно читала книги и статьи в интернете, с радостью ходила в школу и посещала дополнительные занятия, даже имела карточку в районной библиотеке. Вторая же целыми днями смотрела в телевизор, книги читала редко и с большой неохотой. На подготовительных курсах отцу, а иногда и Тоуке приходилось сидеть вместе с ней в классе, потому что был случай, когда Аято сбежала с них, предпочтя гулять по парку и гонять птиц. После того инцидента младшую на две недели отстранили от просмотра телевизора и заставили посещать дополнительные часы у репетитора. Отец тогда провел с ней серьезную профилактическую беседу. Аято больше не сбегала с занятий, но и полюбить их так и не смогла. "Так нельзя Аято, ты нас очень напугала, это был серьезный проступок. Посмотри на свою сестру, Тоука бы никогда так не поступила. Тоука бы никогда не сбежала..." - Если сделаешь домашнее задание, сестрица приберется за тебя в зале... - Загадочно проговорила Тоука, постукивая пальцем по подбородку. Она знает как младшая ненавидит прибираться в зале, потому что комната слишком большая и совсем не удивляется, когда Аято заинтересованно поддается вперед, обрадованно улыбаясь. - Правда-правда!? - Дождавшись утвердительного кивка, малышка побежала к своему портфелю, доставая оттуда книжки, тетради и пенал. Радостно подпрыгивая, она взвалила все это на стол, вместе с учебниками от туда посыпались многочисленные бумажки, камешки и сломанные карандаши, там лежала даже самодельная рогатка. На это старшая с легким укором склонила голову набок. Аято повернулась к сестре, восхищенно заглядывая в глаза. - Сестренка, я тебя люблю... - За то, что я каждый раз убираюсь за тебя? Старшая улыбнулась, Аято всегда говорит, что любит, будто напоминает, раз за разом, мол, не забывай, я рядом, я люблю. Аято всегда гонит от Тоуки птиц, когда они гуляют по парку вместе с папой, зная как она их боится, дарит ей маленькие букеты полевых цветов, зная как нравится ей этот прекрасный аромат, а недавно она нарисовала на альбомном листе двух маленьких кроликов, зная как нравятся ей эти милые животные. Аято всякий раз проявляет свою любовь, всегда встает на сторону Тоуки. - Нет же! За то, что ты есть! Моя сестрица самая лучшая! Я всегда-всегда буду тебя защищать и любить! - Проговорила Аято, с присущей только маленьким детям, искренностью и верой в свои слова. Тоука обнимает, бросившуюся ей на шею Аято, что сейчас оплетает ее руками и ногами, деловито сопя прямо в шею. Гладит свою младшую сестру по мягким, длинным волосам, а та в свою очередь, крепко сжимает в ладошках ее шерстяную кофту. - Защищать и любить... - неслышно шепчет Аято. - Обещаю, сестри.. ****************************** - ...ца, - громко выговаривает Аято, сверкая неприкрытой радостью в синих глазах, наблюдая, как такие же глаза напротив, темнеют от ненависти, мутным неверием на дне радужки. Тоука зло сжимает ладони в кулаки, тонкая кожа рук под ногтями начинает рваться, она даже не чувствует как из ран, по коже, стекает алая кровь. Жмурит глаза, потому что так не вовремя одолевают воспоминания, встают толстой пеленой, застилают глаза и перед ней снова та кровавая картина, что она увидела, проснувшись поздно ночью, тогда, когда она навсегда перестала любить осень, тогда, восемь лет назад... - Я так скучала по тебе, я знала, чувствовала - мы скоро встретимся... - Аято перепрыгивает через перила, о которые еще секунду назад опиралась локтями, медленно подходит к своей старшей сестре, что так и не смогла прогнать от себя те ужасные воспоминания, стояла не в силах даже пошевелиться, смотрела перед собой застывшим взглядом, а там, в глубине синих глаз, плескалась холодная ненависть, горячая ярость - вот-вот и вырвется наружу, затопит все вокруг. Аято как никогда жаждет этого момента - улыбка все шире, а блеск в глазах ярче, они не виделись целых восемь лет, хотя Аято следила за старшей из далека, из года в год, наблюдала, смотрела, но лишь сейчас, наконец, выдался шанс с ней заговорить, выйти из тени. Встать рядом и посмотреть в эти невозможные синие глаза... - Может хочешь мне что-то сказать? Давай, я ведь здесь, рядом с тобой, моя дорогая сестрица... - Аято подходит слишком близко, шепчет тихо-тихо, накрывая напряженные плечи ладонями, гладит, вверх по шее, оглаживая подбородок, пальцами по холодной коже, накрывая щеки. Всматриваясь в глаза напротив, ликует, видя как ломается плотина, не выдерживая давления, как проясняется взгляд, а ненависть затапливает радужку, то минутное окоченение, незабытые воспоминания. Рома, что все это время стояла, не отрывая от них шокированного взгляда, вдруг встрепенулась, почувствовала угрожающую, враждебную ауру. Сейчас они нападут друг на друга, думает Рома, но там ведь CCG, если они увидят Тоуку... Если увидят... - Тоука! Пожалуйста, бежим, скорее! - Кричит взволнованно Рома, хватая Киришиму за холодную, дрожащую ладонь, дергает ту на себя, подальше от рук той странной девочки. Ей по настоящему страшно, почему Тоука не отзывается? Что это за девушка? Разве семья Тоуки-чан не мертва? Если это действительно ее родная сестра, то почему она так отреагировала? Роме страшно, она чувствует эту ауру между ними, не знает что делать, там, на улице CCG, когда они войдут в здание, наверняка, сразу же услышат шум бойни, придут, поймают Тоуку, заключат в Кокурию. Будут ставить эксперименты. Пытать. Пытать... Что делать? - Тоука! - Она пытается достучаться до неё. Привлечь внимание. А потому совсем забывает о том, что они вовсе не одни. Рома едва успевает уклониться от сильного удара, отпуская холодную ладонь Тоуки, но все же падает, подскальзываясь на мокром, от человеческой крови, полу. Разозленная Аято бьёт без предупреждения, не собираясь церемониться с идиоткой, что посмела забрать у неё сестрицу, что так легко посмела встать у неё на пути, она ждала этой встречи целых восемь лет, а тут эта никчемная дура, посмевшая ей мешать. Она покажет ей, что не стоит вставать между ней и Тоукой... Рома блокирует быстрые удары, насколько позволяет ее незавидное положение, но не может даже подняться с пола, как следует ответить, все внимание уходит на то, чтобы следить за атаками, пытаясь уворачиваться. Аято заносит ногу для удара в шею, стремясь сломать позвонки. Тяжёлый ботинок в сантиметре от того, чтобы не разломать тонкие, хрупкие кости, но что-то оплетает её левую ногу, которой она упирается в пол, фиксирует свое положение. Аято отбрасывает прямо к сломанному фонтану, из которого ещё плещется вода, падая на пол, растворяясь в человеческой крови, смешиваясь с ней. Ей удается сохранить равновесие и приземлиться на влажный кафель, упершись в него обеими ногами. Аято смахивает с глаз мокрую от воды челку, уворачиваясь от летящего в неё кагуне, разгневанной сестры. Улыбается, смеётся. Все внимание теперь ее, Тоука смотрит только на неё, видит только её. Прожигает черно-алыми безднами. - Ненавижу... Ненавижу! Ненавижу!!! - Тоука в ярости, черное крыло с мутно синим в центре пробивает стены, разносит в щепки уже сломанные декоративные деревья, скамейки, эти чертовы деревянные скамейки! Кагуне мечется в стороны, полыхает синим пламенем. Движения хаотичны, непродуманны, никакой логики, только нездерживаемая ярость. Она не может трезво мыслить, бьёт не целясь, но с огромной силой. Хочет лишь одного - добраться, поймать, убить эту девчонку, сломавшую её жизнь, убившую её отца, их, черт возьми, отца! - Ты слишком зла, сестрица... - Аято усмехается почти что ласково, другого она и не ждала, Тоука так предсказуема, нет, это просто она слишком хорошо её знает. Старшая за восемь лет почти не изменилась и ничего не забыла. Аято рада, что она помнит. Она не должна забывать. Это должно послужить для неё хорошим уроком. Она должна стать сильнее, иначе с ней случится то же самое, что случилось с Аратой. Минуя удары, которых до смешного легко избежать, Аято приближается очень близко к сестре. Наклоняется и заходит той за спину, заносит руку и, когда Тоука поворачивается целясь кагуне ей прямо в лицо, бьет быстрым и точным ударом прямо в ребра, ломая кости. Укаку сестры с силой направленное в синевласую голову, врезается в бетонную стену, заходит глубоко, пробивая цемент, застревая. Когда животное в ярости, оно действует лишь на природных инстинктах атаки, полностью переключая на неё внимание, не заботясь о собственной защите. Злость встает перед глазами, обостряя инстинкты, но полностью притупляя разум. Не имея возможности скоординировать свои движения, они вкладывают всю свою силу в предстоящий удар. Они становятся посредственными, хоть и не теряя своей мощи. Вскоре, их удары, маневры становится легко предугадать, так как они движутся на инстинктах, а потому по одной и той же траектории. Тоука падает, сгибаясь от вспыхнувшей боли, не может вдохнуть или выдохнуть. Аято сломала ей ребра, одно из них осколком впилось и вспороло легкое. Кровь обжигающим бессилием льется изо рта. Боль, как ни странно проясняет мысли. Пелена неконтролируемой ярости спадает и теперь она видит все довольно чётко, но, какая досада, не может даже пошевелиться, при любом неосторожном движении сломанная кость впивается в легкое, не давая тканям срастись, регенерировать. Тоука не может пошевелиться, а кагуне торчит там, в стене, прочно вбитое прямо в бетон, не вытащить просто так. - Глупая, глупая сестрица. - Наклоняясь, говорит Аято. На губах сладкая усмешка, а взгляд черно-алых глаз сосредоточен только на Тоуке. Она смотрит на побежденную сестру, что из-за своих же эмоций оказалась в такой ситуации. Понимает, будь вместо неё, Аято, здесь кто-то другой - старшая бы была мертва. Хотя, конечно, вряд ли кто-то кроме неё может вызвать в Тоуке столько неконтролируемых эмоций. И все же, ей ничего не мешает убить сестру прямо сейчас... Их бой был слишком быстрым, она только успела подняться, как видит, что Тоука уже лежит на полу, раненная, обездвиженная, беспомощная. Рома быстро анализирует ситуацию, активируя свой кагуне. Тоука дышит, но очень болезненно хрипит, рана скорее всего внутренняя, так как внешних повреждений не обнаружено. Укаку глубоко засажено в стену и, похоже, она не может его использовать, потому Рома в первую очередь хочет помочь вытащить его, но ей приходится атаковать, повернувшуюся к ней, Аято. Младшая Киришима сильна, думает Рома, она смогла вот так вот просто уложить Тоуку - гуля S-ранга! А ведь сама Рома часто проигрывала старшей Киришиме во время их тренировок... Аято уворачивается от одного удара за другим, агрессивно и точно лавируя между атакующим её бикаку. Намеренно подходит близко, все просчитав - алый хвост слишком большой и длинный, в ближнем бою его маневренность снижается как и скорость, нет пространства для замаха, нет возможности для выбросов и поворотов. Аято зла. Эта дура опять ей мешает, нет, в этот раз она её точно убьёт. Она сжимает кулак и бьёт прямо в челюсть, костяшками врезаясь в кость, слушает такой приятный для ушей треск. - Жалкая слабачка... - Выплевывает Киришима, нанося удары один за другим. В лицо, кулаком, ломая нос, разбивая губу, ребром ладони по виску, горлу, слушая как спирает чужое дыхание, стучит загнанно сердце. Наконец активирует свой кагуне, и Рома думает, что они с Тоукой и вправду внешне могут быть очень похожи, но только не их укаку. У Тоуки, он взмывается вверх единым синим потоком, точно холодящее пламя, широким крылом расправляясь у той за спиной, а у её сестры он взрывается алыми потеками, пульсирует и искрится в виде таких же крыльев, но уже двух, целостных. И Рома видит, как внутри алого появляются темнеющие краями осколки, но ничего не успевает сделать, как эти бесчисленные острые лезвия уже впиваются в кожу, проходят глубоко в тело, разрывая внутренние органы, вены, сухожилия. Как течёт кровь из глубоких ран прямо на пол, добавляя цвета к уже алому кафелю. Рома теряет сознание прежде, чем к ней подходит Аято, довольная результатом. Она собирается её добить, когда слышит позади отчаянный возглас. - Не смей! Не смей её трогать, слышишь! Не смей! - Тоука пытается подняться. Стоит на коленях, не в силах встать, её клонит в сторону, но она пытается сохранить равновесие. И все таки поднимается на ноги, держась за ребра, кривится от боли, дышит загнанно, хрипит, смотрит зло, с ненавистью и где-то там, в глубине синих глаз, плещются, переливаясь тёмными оттенками, колющие и пожирающие сердце многие годы боль, грусть и печаль. Аято старается не замечать этих эмоций, смотрит только на то, что видится на самой поверхности. Подходит к ней, медленно, улыбается так же грустно и печально как там, в синих глазах напротив. - Ты не сможешь защитить всех, слабые должны умирать, а она очень слабая. Не убью её я, так убьёт кто-то другой, это лишь вопрос времени - когда она умрёт, сейчас или потом. Но этого не избежать, - Аято гладит свою сестру по волосам, говорит мягким голосом, как с маленьким глупым ребенком - вкрадчиво, поучительно. - Моя бедная, глупая сестра... Тоука не выдерживает, отталкивает от себя руку, что уже зарылась в ее спутанные и грязные от пыли и чужой крови волосы. Отходит от нее, делая несколько шагов назад, все еще прижимая руку к сломанным ребрам, гневно дышит сквозь сжатые зубы, передергивает плечами и кричит ненавистью и угрозой пропитывая каждое слово, каждую произнесенную букву: - Я не позволю тебе больше убивать дорогих мне людей! Ты не тронешь больше никого! И если для этого мне потребуется убить тебя, то я так и сделаю! Аято в удивлении поднимает брови, ей кажется, что она ослышалась, но нет, слова сестры эхом проносятся по залу, отражаясь от стен, раздаются снова и снова, никак не желая затихнуть. Повторяясь и повторяясь. "Потребуется убить тебя!" "Я так и сделаю!" "Сделаю!" Сделаешь..? Уголок рта дергается вверх, Аято не выдерживает, запрокидывая голову, она смеётся, но смех её не весел. Совершенно. Он наполнен разочарованием, досадой и болью... Ей не смешно. Абсолютно. Но она не может перестать. Потому что как и у Тоуки, у Аято есть своя защитная реакция, не грубость. Нет... Все продолжает. Смеется. Смеется. Смеется... Горько...Горько...Так горько... Ее смех прекращается так же резко как и начался, она хватает Тоуку за голову, тянет ту обратно к себе, приподнимается, становясь с ней одного роста и шепчет судорожно, обдавая кожу щек горячим дыханием, широко распахивая блестящие синие глаза: - Ты не сможешь меня убить, потому что ты такая же слабая как и твоя жалкая подружка... Затем резко отталкивает Тоуку от себя и с разворота бьет ногой по ребрам, по сломанным костям. По глубоко нанесенной ране. Та вскрикивает, падая на пол, задыхаясь от боли в лёгких, со рта течёт вязкая кровь, ее все больше и больше и она стекает по подбородку, вниз по шее, капая на белое платье, что девушка не так давно мерила, но не успела снять. Аято наклоняется к ней, но тут же выпрямляется обратно. Досадно морщится и, в последний раз взглянув на Тоуку, уходит, но прежде чем подняться вверх по лестнице, оглядывается на вбитое в стену укаку, активирует свой кагуне, бьёт по бетону, тот крошится, трещинами разламываясь на части. Она усмехается и ударяет напоследок алым кагуне прямо в средину высвобожденного крыла, разрывая живые ткани. Тоука шипит от боли, судорогой сковавшей позвоночник, лежит, не может подняться. И сразу после того как она втягивает поврежденное укаку обратно, в зал, полный трупов и крови вбегают следователи CCG, что наконец смогли войти в здание, когда перекрывшие все пути гули, все как один отступили, исчезая на крышах высоких зданий. Перед этим убив половину сотрудников по отлову гулей, приехавших на место бойни. ************ Рома просыпается от тяжёлой боли в голове, кровь набатом стучит в висках. Неприятным писком по барабанным перепонкам. Она не может понять где она, почему лежит на кровати, почему кругом так воняет физраствором и ацитоном? Что вообще произошло? Рома чуть приподнимается, оглядываясь, кругом белым-бело, у стен стоят пустые койки, слева большое окно. Похоже, это палата, а сама Рома в больнице, но как она здесь оказалась? Воспоминания одолевают так внезапно, что она почти воет от усилившейся головной боли, что-что, а боль Рома ох как не любила. Произошедшие события одно за другим проносятся в голове, сопровождаемые эхом чужих голосов и криков. Голова ужасно болит, но Рома больше не обращает на это внимание, теперь это кажется ей совсем незначительным. Кто та девчонка? Она и вправду сестра Тоуки? Что самое главное где сама Тоука? Как она? Она ведь жива? В голове сотни вопросов, но ни одного ответа. Рома взволнованно садится на кровати, оглядывает палату, потом, вытащив из руки иглу от капельницы, швыряет ту в складки одеяла и, схватившись за прикроватную тумбочку, приподнимается с кушетки и встает. Раны, оставленные Аято, уже затянулись, кроме особо глубоких, те ещё немного побаливали и до сих пор регенерировали. Нельзя больше давать врачам менять бинты, если увидят, что раны уже затянулись, а внутренние органы полностью целы, у неё будут огромные проблемы. Рома одергивает белую больничную рубашку и открывает дверь, выглядывая в коридор. Туда-сюда ходят занятые медсестры, со всякими склянками и пробирками в руках. В углу стоит пустая каталка, на железной поверхности белая простыня. А у окна, в конце коридора, сидят двое мужчин, играя в шахматы, судя по идентичной с Ромай одежде они такие же пациенты. Она вдыхает, пытаясь ощутить запах Тоуки, но тут же вздрагивает, чувствуя другой, но не менее знакомый аромат. Рома идёт по коридору налево, мимо поста старшей медсестры, что усиленно делает вид будто разговаривает по телефону о неотложном и, несомненно, очень важном деле, просто болтая с подружкой, перемывая косточки её коллегам. Ещё чуть дальше и Рома замечает дверь, ведущую в общий коридор. Девушка видит как та открывается, распахиваясь в стороны и в отделение заходят Йошимура-сан, что облегченно улыбается при виде неё, Хинами-чан, которая вошла следом держась за руку Канеки, вошедшего последним. Хинами утирала ладошкой дорожки слез, шмыгала красным носом, а при виде Ромы, снова зарыдала и бросилась к ней, осторожно обвивая руками её талию, хватаясь за рубашку, с силой сжимая ту в ладонях. - Рома-тян... мы так за вас переживали, когда узнали, что случилось... Канеки подошёл к Хинами, положив ладони на подрагивающие детские плечи. С виду могло показаться, что тот совершенно не переживал и пребывал в спокойном, отчужденном состоянии, но Рома знакома с ним слишком долго, чтобы не заметить как опускаются напряженные плечи, как светлеет взгляд и расслабляется сжатая челюсть. - А где Тоука? Я еще не успела найти ее, она ведь... Она ведь здесь, да..? - Осторожно спрашивает Рома, уперев взгляд в пол, она чувствует себя просто ужасно. И это ощущение далеко не физическое, нет. Это разъедающее, словно кислота, противное и склизкое копошится внутри, сжимает внутренние органы. Давит на виски, на грудь. Дышать мешает. Рома. Только Рома во всем виновата, во всем, что случилось. Это из-за неё, если бы она не повела её туда... А ведь Тоука с самого начала не хотела ни куда идти... Как всегда Рома облажалась и теперь из-за ее непроходимой тупости страдает вся её семья... - Она в восьмой палате, мы как раз шли к ней. Рома... - Канеки заставляет ее посмотреть себе в глаза, положив ладонь на плечо, добивается ее внимания, отвлекая от внутреннего самобичевания. У него такой уверенный, понимающий взгляд. Такой спокойный и сейчас такой открытый. Такой успокаивающий. Полный поддержки как и у всех остальных. Рома улыбается сквозь проступившие на глаза слезы и кивает, шмыгнув носом. В конце концов, можно ведь еще что-то справить, что-то изменить, она обязательно сделает все, чтобы помочь Тоуке-чан. А ведь Кен-кун не зря выбрал профессию психолога, он очень проницательный и умный, думает Рома, он единственный, кто всегда остаётся непоколебимым, полностью уверенным в себе и во всех нас... Рома прекрасно понимает чувства Тоуки, ну как в такого парня не влюбиться? Она первая подходит к двери, ведущей в палату Тоуки. За ней тихо, Рома прислушивается, но там все так же - ни шороха. Может Тоука спит? Она ведь там, это точно, Рома чувствует её, но так тихо за дверью... Она осторожно накрывает ручку, вспотевшей от волнения, ладонью и открывает дверь, медленно заходя в комнату. Перед Ромай тут же проносятся воспоминания о первом дне пребывания Тоуки в Антейку. Та сидит прижавшись спиной к стене, обхватив колени руками. Закрытая. Недоступная. Замкнувшаяся... Смотрит перед собой пустыми глазами, ничего не значащим взглядом. Но в отличие от того раза она даже не реагирует когда к ней подходит Канеки, когда тихо всхлипывает Хинами, закрывая рот маленькими ладошками. Тоука сжимает руками ткань на больничных штанах, так, что белеют костяшки. И Рома слышит это, очень тихое, расползающееся по комнате как и угрожающая аура: - Я найду тебя... Аято... Шепот, тихий-тихий, он проносится по палате и исчезает, уносимый ветром, что дует из открытого окна. А за ним вечерний двадцать второй район. На улице холод и тьма. Накрапывают мелкие капли, падая с неба, ударяются о холодный асфальт, как фарфоровая ваза, разбиваясь на тысячи частей, их, как и острые осколки невозможно больше подобрать, соединить в одно целое. Они стекают по ладони, сквозь пальцы и никогда больше не примут ту форму, что имели до своего падения...