Immortals

-...Токио потрясла ужасная новость: серийный убийца, маньяк и садист, Джейсон тринадцатого района сбежал из Центра Заключения Гулей. Происшествие произошло вчерашним днем между двумя-тремя часами дня. Гули, напавшие на тюрьму, уничтожили половину следователей, находившихся в здании. Эта новость повергла всех в шок, ведь еще никому прежде не удавалось сбежать или проникнуть... -...В двадцать втором районе, на только открывшийся торговый центр, напали гули. Все люди, персонал, прибывшие туда журналисты и посетители, находившиеся в здании были убиты. Гули устроили засаду прямо возле центра и следователям, прибывшим на место, не удалось проникнуть в здание сразу, чтобы помочь раненым... -...Сегодня утром в двадцатом районе было найдено несколько изувеченных до неузнаваемости трупов. Убитых опознать так и не удалось, так как среди вещей никаких опознавательных документов найдено не было, а лицо как и все остальное было обглодано до костей... -...Двадцатый район больше не такой тихий как прежде.... -...Двадцатый район опасен, по всем признакам, сбежавший заключенный, Якумо Оомори, засел именно там... - Будьте внимательны! - В Токио введен комендантский час, улицы патрулируют следователи CCG вместе с городской полицией. - Гули нападают не только по среди ночи... - Гули больше не прячутся... Глупые... Мы и не прятались никогда. Всегда были рядом, хоть ночь на дворе, хоть день. В толпе, на соседнем сидении в автобусе, в очереди в магазине, в парке, на одной скамейке, рядом. Всегда рядом со своей едой. Аято ухмыляется, засовывая руки в карманы кожаной куртки. В наушниках, что слушает вскользь Аято еще лепечет что-то молодая дикторша новостей, но ей плевать. Она больше не вслушивается в мягкий, но чёткий тембр голоса. Киришима стоит возле библиотеки имени Ацуши Ноери в девятнадцатом районе, уперевшись спиной в бетонную стенку трехэтажного здания, лениво обводит взглядом спешащих кто-куда людей, некоторые проходят мимо, по тротуару, а некоторые поднимаются по широким ступенькам, ведущим к парадному входу в библиотеку. Мельком взглянув на стоящую у двери девочку с длинными синими волосами, завязанными в два высоких хвоста, заходят внутрь. Она ждет уже давно, но ее цель все не выходит - это начинает порядком раздражать. Она откусывает часть от сэндвича, купленного в магазине напротив, Аято должна есть человеческую пищу, находясь в людном месте, не должна вызывать подозрения - таков приказ Татара-сана, гуль не хочет чтобы хоть кто-то стал в чем-то подозревать его любимицу, среди них и так достаточно тех, кто уже есть в базе данных CCG. Резиновый вкус хлеба с начинкой отвратителен, оседает на языке неприятным осадком. Так и хочется выплюнуть, презрительно поморщившись. Но она сохраняет нейтральное выражение, с деланным энтузиазмом пережевывая бутерброд. Если бы Арата с детства не приучал их с Тоукой к человеческой пище, Аято бы сейчас не просто чувствовала легкую тошноту, а сгибалась в три погибели, судорожно выплевывая все содержимое желудка, не способная переварить ни кусочка. Скорее бы попробовать НОРМАЛЬНУЮ еду, а не запихивать в себя эту мерзость, изображая человека, думает Аято, сжимая в руке полиэтиленовую упаковку. Она ненавидит строить из себя того, кем она на самом деле не является. Младшая Киришима понимает и принимает свою природу и в отличие от своего глупого отца и старшей сестры, не изображает из себя доброго друга всего человечества. Они, гули - вершина пищевой цепочки, а люди стоят там, на ровне с коровами и другим скотом, едой... Дружить с едой глупо, думает Аято, это ничем хорошим не закончится, Аято знает. Папа хотел жить с людьми в мире и согласии, учил их с Тоукой понимать природу человека, вливаться в нее, жить в ней. Но это было бессмысленно, хищник и его жертва... Мир, где они оба могут сосуществовать на единой иерархической ступени, невозможен. Так же как и сказки, что Арата рассказывал им каждую ночь. А ведь Тоука наивно верила в эти бредни, прониклась историями о новом мире, слушала их с таким восхищением в глазах. И как Аято смотрела на свою старшую сестру, так и Тоука вслушивалась в голос своего отца, рассказывающий эти сказки... просто бессмысленные сказки... Аято раздраженно выдыхает, зажмурив на миг глаза. Уже вечер, начинает темнеть, близится комендантский час. Люди постепенно исчезают в дверях своих домов, выходят из магазинов, кафе, вызывают такси или пробиваются в заполненные автобусы, метро. Лишь бы поскорее оказаться дома, в безопасности. Из библиотеки один за другим выходят ее посетители, но человека, что ей нужен она пока не замечает. Но совсем скоро в проеме двери появляется и он, застегивая пуговицы на черном пиджаке, разговаривает по телефону, что-то обсуждая. Аято чуть отходит от двери, скрываясь в тени ниши, рассматривает мужчину. Высокий, с широким разворотом плеч, черноволосый, молодой, но судя по осанке, движениям, довольно опытный в бою. На высоком лбу проступили две морщинки, а тонкие губы сейчас плотно сжаты, темные глаза рассеянно осматривают улицу, полостью сосредоточившись на разговоре с собеседником, на явно серьезном разговоре если судить по выражению его лица. - Я вас понял, Мадо-сан, - тихо говорит мужчина, спускаясь вниз по ступенькам. Мадо, значит, а не тот ли это самый Мадо, что объявил охоту на Арату, когда они с сестрой были детьми. Не тот ли это Мадо, что поймал Ямори и каждый день его пытал, так как тот располагал информацией о двенадцатом районе и о пропавшем без вести восемь лет назад Собирателе Трупов. Аято скривила губы, и, выкинув недоеденный сэндвич в урну, медленно пошла следом. Спускаясь вслед за работником CCG. Людей на улице становилось все меньше, а потому затеряться в толпе не представлялось возможным и Киришима просто шла на достаточно отдаленном расстоянии. Не спуская синих глаз с широкой спины. Амон Котаро. Я отдам тебя в руки озверевшему от голода Ямори, но сначала сама с тобой как следует поиграю, ты расскажешь мне все, что только знаешь, жалкий человек. Расскажешь о Курео Мадо... Аято ухмыляется, на миг синие глаза вспыхивают алыми искрами, разлетаясь черными крапинками по векам. Наконец-то нормально поем... Киришима ускоряет шаг, жертва подходит к переулку, что ведет на другую сторону улицы, закатное солнце не освещает это место, а потому люди предпочитают не ходить через этот переулок, там нет ни одной живой души, там темно и очень опасно, но наш бравый следователь не боится таких мест. Ведь с собой он всегда носит оружие, но что будет если резким ударом выбить черный кейс из рук? Что он тогда сможет сделать? Улыбка шире, какуган, активируемый голодом полыхает во тьме, которая по мере приближения к переулку начинает сгущаться. Аято уже готовится напасть, но так и замирает на месте. Какуган медленно исчезает, уступая место человеческому цвету глаз. Киришима оборачивается назад. Не показалось... Запах сестрицы. Тонким шлейфом он витает в воздухе, такой родной... Аято медленно отходит от переулка, ведет носом. И, полностью уверенная в выбранном направлении, срывается с места и бежит. Плевать, что не выполнила приказ, плевать, что ослушалась, она сделает это в любое другое время, обязательно поймает мошку, но чуть позже, пусть поживет еще немного... Бежит туда, от куда исходит запах Тоуки, сворачивая по узким улочкам, быстрее, быстрее. Почти не запоминая дорогу. На улице темнеет с каждой минутой, комендантский час уже наступил, но Аято плевать, что скоро появятся CCG, патрулируя улицы. Встанут каждый на свое место, внимательно следя за ночным городом. Младшая Киришима бежит, проносятся мимо высокие здания, придорожные кафешки. Городские постройки постепенно сменяют деревья, кустарники. Запах явственен все больше и больше, а значит сестра совсем близко. Аято знает о Тоуке все, где работает, где учится, во сколько выходит из своего института. Знает, что она полюбила весь персонал Антейку, очень к ним привязалась. Завела себе новую семью, усмехается Аято. Но это ненадолго, она покажет, что жить в мире и согласии с кем-то другим у сестрицы не получится. Они должны быть вместе, и пусть та ее так отчаянно ненавидит, но именно эта ненависть побуждает старшую бежать дальше, идти вперед, становиться сильнее. И как бы эгоистично это не звучало, одинокая жизнь без семьи закалила Аято и теперь должна закалить и Тоуку. Но у той есть близкие, которые вертятся вокруг, не давая той развиваться, но ничего, младшая устранит эту проблему. Тоука будет сильной, такой же сильной как и она, Аято. Киришима останавливается, рассматривая высокое недостроенное здание, что находится в отдалении от других застроек, дороги и любого населенного пункта. Она бежала довольно долго, но совсем не устала, взбудораженная надвигающейся встречей. Любой другой бы не почувствовал этого запаха на таком расстоянии, но они были сестрами, а потому чувствовали друг друга гораздо сильней, чем кто-либо. Аято заходит в здание, рассматривает помещение, ища лестницу наверх. Повсюду валялись железные балки, лежал по углам песок, куски сломанных кирпичей. По бетонной стене уже пошли трещины, в углах виднелась паутина, что начинала раскачиваться от вечернего ветра, слева стояла лестница с неаккуратными кривыми ступеньками. Аято начала подниматься вверх, перепрыгивая через лестничные пролеты, пока не достигла последнего, одиннадцатого этажа, хрустел гравий под тяжелыми ботинками, рассыпались на части бетонные крошки. Она подошла к центру ближайшей комнаты. Запах был совсем близко, казалось, только руку протяни. Но помещение было пусто, ни единого шороха, ни единого звука, лишь легкое дуновение ветра с проемов незастекленных окон. Аято грустно усмехнулась, она бы никогда не подумала, что они с сестрой будут встречаться лишь при таких обстоятельствах, когда она была маленькой, думала, что они всегда будет жить вместе, в их уютном, маленьком домике. Всегда будет рядом со своей сестрицей. Но судьба распорядилась иначе, дома у нее нет, семьи... пока тоже. Но у нее есть пристанище, союзники, друг... Один единственный, но незаменимый. Тот кому она по настоящему благодарна, тот кто разглядел в восьмилетней, беспризорной девчонке, что несла за собой лишь хаос и смерть, огромный потенциал, кто принял ее силу, поверил в ее будущее. Татара-сан... удивительный гуль, единственный к кому Аято прислушивается, чье мнение она уважает, чьи приказы беспрекословно выполняет. Но, к сожалению, он так и не стал тем, за кого она отдала бы свою жизнь, свою силу, свое будущее. Прислушиваться не значит слышать, уважать не значит восхищаться, а подчиняться не значит любить. Раздраженно выдохнув, она пытается сосредоточится. Ни на улице, ни в здании источника нет, но он все равно где-то поблизости. Запах концентрируется, сгущаясь где-то над головой. Крыша. Младшая Киришима радостно улыбается, бежит к лестнице, ведущей наверх, с размаху сбивает с петель железную дверь, та с грохотом валится на бетонный пол, Аято переступает через нее, выходя наружу. Ночь полностью вступила в свои права, в городе тихо, ни одного человека, лишь ходят патрульные, по освещенным фонарям, пустым улицам. Но они далеко, а потому Аято не беспокоится, никто не услышит шума, никто не придет, никто им не помешает. Сестрица сама пришла к ней, нашла ее, так быстро... Источник запаха совсем близко, с левой стороны от входа. Аято вслушивается в размеренное дыхание, такое спокойное. Она резко оборачивается, в удивлении раскрывая синие глаза. Там, на краю крыши стоит ее сестрица в темном плаще и надетом на голову капюшоне, сжимает в ладони осколок стекла, который впился глубоко, не давая тканям срастись, заставляя кровь стекать по руке, разносясь по округе сладким запахом, что и привел Аято сюда. Фигура застыла в двух шагах от бездны, прямо на выступе. Казалось легкое дуновение ветра и девушка сорвется вниз, но та твердо стояла на ногах. Такая уверенная. - Как же это мило, дорогая сестрица.. - тянет младшая рассматривая сестру, а точнее ее маску. Маску белого кролика с черными провалами глаз и милой мордашкой. Ухмыляется, подходя ближе. - А ты довольно быстро реабилитировалась, я смотрю. Аято интересно, что скажет её сестрица. Что она сделает? Наблюдать за ней всегда было интересно, увлекательно. Смотреть как сменяют друг друга эмоции на таком родном лице. В прошлый раз она повела себя довольно предсказуемо, но что скажет в этот раз? Каковы будут её действия? Предвкушающая улыбка в миг исчезает с лица, сменяясь злобой и обидой, как только Тоука отвечает на выпад. - Я знаю что ты задумала, - слышится холодное из-под маски, - и я не позволю тебе этого сделать. Я ведь говорила, Аято, если ты тронешь пальцем хоть кого-то из моей семьи - я убью тебя... - Они не твоя семья! Я твоя семья! Я! - Лицо искажается в злобной гримасе, а от разочарования и ярости активируется какуган, алыми всполохами по зрачку, черными нитями по векам. Аято кричит, в ненависти стискивая кулаки, белеют костяшки, а длинные ногти впиваются в кожу. Аято не нравится ее тон, Аято не нравится ее голос, Аято не нравится ее поведение. Это Тоука сейчас должна трястись в ярости и обиде, это Аято должна была сделать больно своими словами, но... - Моя семья умерла восемь лет назад, - Аято дернулась как от пощечины, шокировано рассматривая сестру, что так безразлично произнесла эти слова. - Я пришла не для того чтобы выяснять с тобой отношения. Это бесполезно, моей маленькой сестренки больше нет. Я только сейчас это поняла... Этого не должно быть, Тоука должна злиться, ненавидеть, проклинать. Ведь это хоть что-то! Эмоция, чувство. Но не безразличие, только не оно. Ненависть можно перебороть, но что делать с равнодушием?! - Нет! Мы должны быть вместе! Отец говорил... - Не смей! - перебивает Тоука, а младшей лишь в бессилии остается стискивать зубы. - Сначала я хотела тебе отомстить, найти и убить даже ценой собственной жизни, но теперь понимаю - это не принесет никакой пользы, ты ведь хочешь именно этого, - чтобы я бежала за тобой, догоняла, искала, чтоб никогда тебя не забывала. И даже если я тебе отомщу, отца уже не вернешь. Я не буду бегать за прошлым, Аято. Я буду защищать свое будущее, беречь настоящее. Тоука никому не рассказывала о том, что у нее есть сестра, что та пропала не просто так, что та не умерла в детстве вместе с отцом, что та и стала причиной смерти главы семьи, что она и есть тот самый гуль который по версии следователей напал на них. Она не рассказывала никому, держа свою рану глубоко внутри, пряча ее ото всех, но лучше не становилось, наоборот - положение с каждым днем все ухудшалось, а от раздирающей на части боли невозможно было вздохнуть, а потому сегодня девушка сама рассказала всем о младшей Киришиме: "Ее зовут Аято, она младше меня на два года. Мы с ней очень похожи внешне, но характер у каждой из нас совсем разный. Аято была... милым ребенком, очень ласковым и веселым, ленивым и немного капризным, впрочем, как и многие дети ее возраста. Она очень любила меня, была очень привязана ко мне...- говорит Тоука тихим голосом, впившись взглядом в пол. - Но что произошло? Почему вы стали врагами? - удивленно спросила Рома. - Она... убила отца... Рассказала и... воздохнула свободно, всю жизнь скрывавшая эту тайну как нечто постыдное, она наконец от нее освободилась. Друзья ее поддержали, все до единого. Ее семья была рядом с ней. А прошлое, как бы больно ни было, она просто отпустила. - Тоука... - потерянно проговорила Аято, и на миг старшей показалось, что ей в глаза снова смотрит та маленькая девчушка, которая так ее любила, но лицо младшей исказила злоба и ненависть, стирая секундное наваждение, а в глазах снова вспыхнул какуган. - Я убью их всех! Ты снова станешь свидетелем гибели своей семьи, Тоука! Ты будешь одна и только я всегда буду рядом! Я никому не позволю забрать тебя у меня!!! Аято активирует свой укаку, сразу же кристаллизируя клетки, но те больше не похожи на маленькие чёрные осколки, они большие, размером в человеческую ладонь, переливаются алыми и острыми, как лезвия, краями. Тоука уходит вправо, за долю секунды как в то место где она стояла, ломая грунт впились огромные снаряды. - С ними ты будешь жалкой! Слабой! Никчемной! Бесполезной! - кричит в ярости Аято, и с каждым словом опасных лезвий вылетает из вспыхивающих за спиной крыльев все больше, те огромные, переливаются багровым за худыми плечами, горячей лавой перетекая по отросткам. Кагуне Аято полыхает кроваво-алым, пульсирует внутри ненависть и неконтролируемая ярость. Для Тоуки больным местом всегда был отец, Ахиллесовой Пятой Аято же всю жизнь была Тоука. Старшей удается уклоняться, но с каждым разом все сложнее обходить многочисленные снаряды, некоторые из них все же достигают цели - рвут одежду, впиваясь в кожу, один попал прямо в ногу, под коленную чашечку. Аято даже в голову не приходит, почему старшая не использует свой кагуне, почему она не делает ничего, только уклоняется, как будто не хочет чтоб ее укаку кто-то увидел... Аято замечает поблескивающую на бортике крыши красной точкой, камеру слишком поздно. Переводит шокированный взгляд с мигающей точки на сестру и обратно. Даже не успев среагировать, когда Тоука, схватив тот в руки и оттолкнувшись от бордюра спрыгивает с крыши, выключая съемку, и, наконец, активируя укаку. Аято даже не пытается догнать ускользающую сестру, просто стоит на месте, не в силах пошевелиться. Понимание бьет не хуже железного лома, жестко и со всего размаху. Стоявшая в оцепенении девочка вдруг сгибается, медленно оседая на колени, прикрывает лицо руками, дрожат худые плечи, трясутся, а сквозь прикрывшие рот пальцы прорывается, совсем тихий, но с каждой секундой становящийся все громче и громче неконтролируемый смех. Аято поднимает голову, всматриваясь в ночное небо, громко хохочет, не в силах остановиться. Пробивает на истерику, а надрывный смех переходит в отчаянный крик... **************** Утром в главное отделение CCG поступила анонимная видео запись, та была без звука, но на ней отображался бой между двумя девушками, одна из которых без сомнений является гулем и ее лицо, четко попавшее в объектив камеры уже было занесено в базу данных, как разыскиваемых. Так же, с показаний одного из выживших в кровавой бойне на открытии торгового центра, было выяснено, что гуль с точно таким же кагуне, стилем боя и общими параметрами участвовал в нападении. Фотографию шестнадцатилетней девочки с длинными синими волосами и такими же синими глазами развесили на стенах где висели изображения и других разыскиваемых гулей, крутили в новостях, а видеозапись была выложена служителями закона в интернет, под слоганом "В рядах монстров есть даже дети". - Сегодня в отделение CCG поступила запись, отправитель которой до сих пор остается неизвестен. И как вы видите на экранах, в ней записана драка между гулем и человеком в маске белого кролика. Как позже стало известно, девочка на записи является членом организации гулей "Древа Аогири". Так же она участвовала в штурме на центр, было выяснено, что гуль в маске оскаленного черного кролика присутствовал не только в нападении на двадцать второй район, но и во многих других ужасных бойнях. Сейчас следователи CCG на ровне с Джейсоном ищут еще одного опасного гуля - Черного Кролика, - четко проговорил диктор утренних новостей. **************************** - Аято, тебя завет Татара-сама, - тихо проговорила Наширо, белоснежной фигурой показавшаяся в проеме двери. - Иду... Киришима выходит из комнаты, оставляя куртку с шарфом на кровати. Закрывает дверь и идет на второй этаж, стараясь не замечать печального взгляда Наширо, что неприятным холодком оседает на затылке. - Татара не доволен тобой, ты нас расстраиваешь, девчушка... - насмешливым эхом по темному коридору, пока Аято подходит к двери, ведущей в кабинет Лидеров. - Ты нас расстраиваешь... - пронизывающим шепотом совсем близко, а тихий наигранно грустный голос Это, как будто в голове, стучит по нервам играючи... - Можно? - спрашивает напряженно Аято, и услышав тихое разрешение, входит в кабинет, прикрывая за собой дверь. Аято не ждет ничего хорошего, она знает, что провинилась. Не выполнила приказ, так еще и стала главной новостью сегодняшнего дня. Аято знает, что будет больно, что вот сейчас... сейчас, Аято должна была бы уже привыкнуть, но это кажется просто невозможным. К этому нельзя привыкнуть, нельзя быть готовым. А потому Черный Кролик вскликивает полузадушено, когда острое кагуне пробивает грудную клетку... Количество ударов увеличивается с возрастом Аято, а само наказание длится все дольше, но для Киришимы эта патока боли бесконечна... Аято всегда училась на собственных ошибках, Аято всегда была умной девочкой, Аято старалась совершенствоваться и никогда не подводить Татара-сана. А потому почти отвыкла от наказаний, Аято вела себя хорошо, не совершала ошибок. И один из Лидеров был всегда ею очень доволен. Аято всегда была его любимицей. Самым сильным гулем в их подчинении, не считая недавно освободившегося Ямори. Своих любимцев они испытывают, наказывают, учат, совершенствуют. Вот только Джейсону нравилась эта боль, а Аято нет. *********** «А ты знаешь, что твоя сестра…» Она лежит на кровати, в своей комнате, до которой добралась еле переставляя ноги. Белые простыни намокли от крови, впитали в себя алую жидкость, что начала капать на пол, стекая по кончикам пальцев, прядок волос и плохо регенерируемых глубоких ран. «Если ты тронешь…» Она лежит на спине, потому что больно хотя бы повернуться, потому что зияющая дыра в животе, мешает любому движению, она ждет пока плоть вокруг раны хоть немного срастется, прикрывая внутренние органы, когда восстановятся кости, дабы снова стать прочным каркасом и не дать ослабевшему телу развалиться на куски. «…влюблена...» Потому что норовит разбиться на тысячи осколков, потому что сломаны не только кости. «…хоть кого-то из моей семьи…» Потому что где-то внутри сжимает от непонятного, позабытого. И душевная боль вторит физической. Воет. «…и имя ее возлюбленного…» Потому что девчонка, обмотанная бинтами сверху донизу не любит слушать как ломаются чужие кости, как рвется на части плоть. Потому что Это не любит физическое насилие, потому что Это не наказывает за ошибки так, как это делает Татара. «…я убью тебя, Аято.» Потому что холодный голос сестры вторит ласковому шепоту Это, не смолкает. Потому что Аято слышит не только хруст, ломающихся костей: где-то внутри слышится звон, и он так похож на звук, что услышала Аято, когда была маленькой, в тот день, когда она потеряла семью, когда напуганная Тоука прибежала из своей комнаты в гостиную, когда в ужасе отступила назад, задев локтем стоящую на тумбочке вазу, когда хрупкое изделие полетело вниз, разбиваясь и рассыпаясь по полу острыми краями, бывшего целого и оберегаемого. «…Канеки Кен.» Потому что Это нравится смотреть на то, как ломается личность, а не тело. Потому что Это, как бы неправдоподобно не звучало, никогда не врет. Зная, что правда бьет сильнее, чем ложь. Зная, что ложь не принесет страданий, потому что она выдумана, а вот правда будет ломать до конца, потому что она реальна. Аято лежит не двигаясь, зажмурив глаза, подавляя в себе жалкие всхлипы. Норовит уткнуться лицом в подушку, кричать, что есть сил, бить в ярости сжатыми кулаками. Потому что из ран красные ручейки, а из синих омутов прозрачные дорожки. В последний раз Аято плакала восемь лет назад… ************************* В Антейку сейчас было много народу. На улице пошел дождь, а потому многие прохожие решили его переждать в этом уютном, а главное людном заведении. Прозрачные капли стекали по недавно протертому стеклу панорамных окон, над которыми Рома возилась на протяжении двух часов и сейчас расстроено вздыхала, разнося заказы, попутно поглядывая на грязные потеки, стекающие по стеклянной поверхности. В кафе почти не было свободных мест, кроме, разве что, двух: один находился в самом углу помещения, а второй прямо у входа в кафе. Хинами стояла возле барной стойки с любопытством поглядывая на Йошимуру-сана, что отточенными движениями варил свой фирменный кофе, наливая горячую жидкость в белые округлые кружки. Многие посетители не смотря на жаркий сезон заказывали либо чай, либо кофе, так как успели изрядно замерзнуть на улице. Хинами перевела взгляд на огромное окно, что выходило на центр улицы, рассматривая лужи, образованные тысячами маленькими каплями, влажные от дождя вывески и потемневшие кроны деревьев, стоящие вряд по аллее. Сейчас в Токио все чаще и чаще идет дождь, да и темнеет, несмотря на время года, намного раньше, чем обычно. Видимо, эта весна будет холодной, грустно думает Хинами. - Мелкая, не стой по среди дороги, - недовольно раздается позади и Хинами, тихо ойкнув, тут же отходит в сторону, давая пройти Нишики с подносом в руках, на котором стояло несколько тарелок с десертом и сладкий чай. Фыркнув в сторону невинно улыбающейся девчушки, Нишио прошел к столику за которым сидели несколько школьниц, что ожидали свой заказ, голодно поглядывая на блюда других посетителей. Хинами заходит обратно за стойку, чтоб впредь никому не мешать и рассматривает помещение, ища взглядом братика, тот стоит возле стола с семейной парой и сосредоточено записывает что-то в блокнот, возле него Хинами видит Тоуку, которая убирает с только освободившегося места пустые тарелки. Киришима сегодня задумчива как никогда, отстранено вслушиваясь в очередной заказ она даже не улыбается клиенту легкой улыбкой, как делает это обычно. Хинами хмурит тонкие брови, взволнованным взглядом впившись в Тоуку. Вчера она ушла куда-то, никому ничего не сказав, холодно кинула, что скоро придет и исчезла за дверью Антейку вцепившись в лямки своего синего рюкзака. Когда она пришла Хинами не знает, потому что в девять уже легла спать. А утром, направляясь в ванну и сонно потирая глаза, услышала за дверью комнаты Тоуки странные звуки, похожие на сдавленное мычание, как будто рот чем-то прикрыли и громко-громко кричали… А после уже умытая и одетая, зайдя в гостиную увидела по телевизору в новостях видеозапись, присланную сегодня утром неизвестным в главный отдел по отлову гулей. На ней была Тоука, Хинами узнала ее даже через маску и плащ, как и Канеки, Йошимура-сан и другие, и, Хинами никогда ее раньше не видела, но была уверена, что это именно она, Аято, младшая сестра Тоуки, о которой они узнали лишь со слов Ромы несколько дней назад, а потом получили подтверждение и более подробный рассказ от самой Тоуки. А после, в программе особо опасных преступников к нескольким другим гулям прибавилась и увеличенная фотография Аято, которую крутили почти на каждом канале, вещая что-то о детях-монстрах. Хинами шокировано перевала взгляд с экрана телевизора на стоящих по среди комнаты Энджи, Ирими, Рому, Нишики, Йошимуру-сана и Канеки. Те напряженно вглядывались в такие знакомые, но в то же время совершенно другие черты лица. На длинные синие волосы, на застывшую в темноте фигуру, на кроваво-алые, искристые крылья укаку, на глаза, в которых, не смотря на активированный какуган, ясно отразилось вспыхнувшее неверие, затопленное горьким отчаянием. На видеозаписи, которую Хинами до сих пор не могла забыть не было звука, но даже она, маленькая девочка, поняла, что, то, что говорила в тот момент Тоука сильно ударило по Аято, Хинами увидела эту боль, сквозившую в каждом движении, в стиснутых кулаках, в неверии качающей головой, в ярости суженных глазах, и в сгорбившейся осанке. В заалевшем, пульсирующем укаку, что вспыхнул кровавым цветом в ночной темноте, в огромных, острых лезвиях, что градом сыпали из кагуне, впиваясь в бетон - в каждом движении. Когда Тоука спустилась в гостиную, Йошимура-сан выключил телевизор. Он был как никогда задумчив, внимательно всматривался в глаза бледной, уставшей, будто из-за бессонной ночи, но как никогда безразличной ко всему девушки, а после тихо попросил пройти вместе с ним в кабинет. О чем они говорили Хинами не знает, ее вообще очень редко посвящают в дела взрослых. Но Йошимура-сан был явно расстроен после этого разговора. После дневного события Тоука так ни с кем и не поговорила, не дала подзатыльник Нишики за чрезмерную лень и отлынивание от работы, не шикнула на Рому, когда та задерживалась с заказом, болтая с кем-то по телефону, даже к Канеки не подошла… Молча вышла из кабинета и, надев фартук, пошла в главный зал. Хинами понимает, что Тоуке очень тяжело, но почему она от них закрылась? После того как она рассказала им о Аято, многие были в смятении, Рома даже вскрикнула от ужаса, прикрыв рот ладонями. Энджи и Ирими искренне не понимали, как такой маленький ребенок смог убить взрослого и сильного гуля, как дочь могла так жестоко расправиться со своим отцом… Хинами тогда тихо подала голос, предположив, что это могла сделать не Аято, но Тоука резко оборвала ее, сказав, что сама все видела. Стала свидетелем убийства собственного отца родной сестренкой. Хинами понимала, как Тоуке было больно все это вспоминать, обо всем рассказывать. Но ей казалось это правильным, ведь они теперь семья, а значит не должны друг от друга скрывать что-либо. Ей казалось это верным, ведь они семья, они должны поддерживать друг друга. Ей казалось, что Тоука готова была отпустить воспоминания, забыть, ведь уже ничего не поделаешь, ничего не вернешь, не изменишь. Хинами думала, что теперь, когда Тоука перестала прятать глубокую рану, та зарастет, но даже если и так, та была слишком серьезна, чтобы не оставить после себя ничего. Хинами буквально видела этот тонкий рубец, что темным и некрасивым отпечатался на бледной коже… - Смотрела сегодня новости? Слыхала, что там показывали? - Да, конечно, сейчас только об этом все и говорят! Девочка такая маленькая, да? И как она только смогла стать таким ужасным монстром… - И не говори, что только ее родители вообще делали… - Так они же были такими же уродами, как и это отродье… - шепот нескольких старшеклассниц был совсем тихим, но Хинами ясно расслышала каждое слово, ровно как находящиеся в зале гули. Посетители в удивлении повернулись на звон разбитой посуды, смотря, как молодая официантка с темными волосами стоит посреди зала, низко опустив голову и судорожно сжав кулаки, а после, скинув с себя фартук выбегает из помещения, и, громко хлопнув дверью, быстро поднимается по лестнице на второй этаж. Рома неловко улыбается растерянным клиентам, собирая с пола острые осколки, Нишио поморщившись идет в подсобку за тряпкой, вытирать суп, растекшийся по паркету, а Йошимура-сан с грустью улыбается, понимая, что ничем не сможет помочь запутавшейся в своих же решениях девочке. Тихий стук за дверью и в комнату заходит Канеки, неся на подносе две дымящиеся чашки. - Уходи… - Сама виновата. Тоука резко подняла голову, встав с постели на которую недавно опустилась, вцепившись ладонями в складки одеяла. Вместо синих, глубоких озер парень увидел лишь черно-алое марево, что темными нитями расползалось по векам. Не обращая внимание на явно взбешенную девушку, спокойно прошел к столу и, поставив поднос на гладкую поверхность, присел на стул, взяв в руки белую кружку с дымящимся напитком, - выпей, тебе нужно успокоиться и… - Я спокойна! - …и только тогда мы поговорим, - настойчиво продолжил Кен, казалось совсем не замечая ни активированный какуган, ни тяжелую ауру враждебности, исходящую от Киришимы, но видя, что никакой реакции на сказанные слова нет, более жестко добавил: - сядь, Тоука. Киришима вздохнула и разжала кулаки, на бледной поверхности остались маленькие ранки, от сильного давления на кожу. Прикрыв глаза, она открыла их снова и посмотрела на Канеки уже обычным черным зрачком в обрамлении синей радужки. Устало опустившись на соседний стул, она прихватила с подноса вторую чашку, крепко обхватив пальцами, но так и не донеся ту до рта, резко опустила обратно. Горячая жидкость вылилась за керамические края, растекаясь по столу, капельками оседая на пол. - Тоука, - серые глаза внимательно наблюдают за девушкой, что судорожно выдохнув, в который раз сжала кулаки, впиваясь ногтями в только зажившие ранки. Канеки понимал, что кроме него Киришима бы ни с кем больше не поделилась, никому не рассказала. Тоука всегда была довольно закрытой личностью, склонной к меланхолии. Тот случай заставил ее не доверять никому, присматриваться, все время быть готовой к предательству, но со временем она доверилась им всем, поверила им, приняла, полюбила. И вчера, когда Тоука рассказала им о том, что так давно скрывала, Кен подумал, что они прошли последний рубеж. Что Тоука отпустит, он ведь говорил ей, что месть ни к чему не приведет, что это не выход, станет лишь хуже, что нужно забыть. Но она все поняла по своему. - Не могу… Я так хочу забыть, но не могу. Тогда, смотря ей в глаза, я была так уверена в своих словах, в своих действиях. И тогда, когда она кричала, что всех вас убьет я не сомневалась. Но… почему мне так больно?! Ведь столько лет я ее ненавидела. И, наконец, казалось бы отпустив, и полностью отстранив от общества… Я хотела... хотела, чтобы она поплатилась, чтобы люди знали о ее настоящей сущности, что под личиной безобидной девочки, скрывается безжалостный убийца. Я хотела предупредить о ней всех... - Ненавидеть легче, чем понять… - отстранено проговорил Канеки, откинувшись на спинку стула, вглядываясь в потолок, спокойным, задумчивым взглядом. - Что..? - удивленно спросила Тоука, она не поняла что имел в виду Кен, причем здесь…? - Ты думаешь, что ее поступок можно оправдать? Думаешь это поддается объяснению?! - вскрикнула Киришима, а глаза заблестели от влаги и боли, скопившейся на их дне. Она думала, что хотя бы Кен ее поддержит, выдернет из состояния апатии и депрессии, как тогда, восемь лет назад, поможет не сойти с ума от боли и ненависти, что утихла на время, оставляя холод и безразличие, а потом вспыхнула в груди с новой силой, становясь все сильнее и сильнее… - В этом мире ничего не делается просто так, особенно когда это делает ребенок. Многие не знают, но маленькие дети видят мир намного яснее взрослых, и причина их казалось бы необъяснимых поступков гораздо глубже, чем можно себе представить… - поставив пустую чашку на поднос, Канеки достал из ящичка пару салфеток, и, наклонившись, стер с пола маленькую темную лужицу, а после выкинул те в корзину, стоявшую у стола. - Ты сделала то, что посчитала нужным, не мне тебя судить и не мне судить твою сестру, не мне оправдывать ни тебя, ни ее. Ты хочешь защитить свою новую семью от нее, раскрыть ее настоящую сущность, а притупившиеся чувства помогли совершить этот поступок, но что теперь? Тебе стало легче? Вряд ли. Больше не чувствуешь к ней ничего? Лишь холод, безразличие? Сомневаюсь. Тоука зажмурила глаза, бледные губы нервно подрагивали, она резко встала со стула, судорожно выдохнув, начала шептать под нос тихо, сбивчиво: - На тот момент это казалось единственным правильным вариантом, я не хотела мстить ей, понимая, что именно этого она и ждет больше всего, я лишь хотела уберечь вас всех, не дать ей возможности вот так просто появляться на улице, среди людей. Хотела ограничить ее действия. Это не месть, не месть... - Тоука сжав руками виски, ходила по комнате, прикрыв глаза. У бровей залегли две небольшие морщинки, а лицо было бледным и каким-то осунувшимся. Она резко остановилась так и не сделав следующего шага, повернулась в сторону Канеки, что все это время неподвижно сидел на стуле, не читаемым взглядом следя за каждым движением своей подруги, и встав перед ним, качая головой, горько проговорила: - Я не могу понять, за что она так со мной поступает, за что она убила нашего отца? Кен… Она ведь даже не сожалела о содеянном, она даже не плакала, просто убивала его и убивала, что-то шепча себе под нос, а я… я даже не смогла остановить ее, у меня не хватило сил даже оттолкнуть ее от тела отца… Она просто убила его! А потом сказала, что теперь я в безопасности! Ты представляешь!? Она не отступит… и отнимет вас у меня… Эти мысли придавали мне сил, хладнокровия, но было оно столь не долгим. Я так хочу забыть, но… - обессилено опустившись на пол, проговорила Тоука, а из глаз тонкими дорожками по щекам потекли, так долго сдерживаемые, слезы, хриплые всхлипы и до боли закушенные губы. - Ничего не выйдет. Кровь гуще воды. Именно она, так или иначе, впитает в себя воду, а не наоборот. И сколько бы ты ее не разбавляла, она не исчезнет и не растворится, - Канеки присел рядом, оперевшись спиной в ножку стола, притянул к себе Тоуку, что тут же вцепилась судорожно сжатыми пальцами в его белую рубашку, сжимая ту в ладонях. Худые плечи подрагивали, а всхлипы становились все громче и громче, пока не переросли в рыдание. Хлопковая рубашка намокла от слез, впитывая в себя, холодную влагу. Тоука прижималась к Кену все сильнее, чувствуя тепло, исходящее от сильного тела. Ей было так больно, это ужасное чувство расползалось где-то глубоко, мешая нормально вздохнуть, она почти задыхалась, шумно ловя воздух бледными губами, слезы не собирались останавливаться, все текли и текли, Тоука ощущала легкие прикосновения к макушке, прикрывая глаза, представляла, как зарываются в пряди длинные бледные пальцы, дыхание постепенно замедлялось, а разрывающая боль уже не была такой сильной - так было всегда, горькое чувство притуплялось, сменяясь другим, стоило ей только увидеть этого парня, коснуться его, так было с самого начала, как только она увидела белобрысого мальчика, такого отстраненного и холодного, одиночество и жгучая ненависть всегда уходили, как и ужасные воспоминания. Рядом с ним она забывала о боли, забывала обо всем, сохраняя в памяти лишь серые спокойные глаза. И Тоука несмотря ни на что была счастлива - у нее есть семья, поддержка и… Канеки… **************** - Аято… - нерешительно произнесла Курона, и, чуть приоткрыв дверь, заглянула в комнату. Та была очень темной, в основном, из-за наглухо задернутых штор. На односпальной узкой кровати Киришимы не оказалось, хотя Курона думала, что сейчас девочка будет спать, дожидаясь полного регенерирования ран, но кровать была пуста, подушка скинута на дощатый пол, а простыни и не было вовсе. - Чего тебе? - Аято вышла из ванной комнаты, опуская черную кофту, прикрыв тем самым белую полоску бинтов, что плотным слоем опоясывала живот. С мокрых волос капала вода, а влажная челка прилипла ко лбу. Курона впервые замечает, что с распущенными волосами Киришима выглядит еще младше, и, встретив ее на улице она бы ни за что не подумала, что эта девочка может оказаться таким сильным гулем, что она может быть руководителем «Лезвий» - одной из самых сильных группировок Древа Аогири. - Мы с Наширо собираемся на охоту, ты идешь? - Курона хочет добавить «В состоянии ли ты вообще пойти?», но предпочитает промолчать, прекрасно зная, как относится Киришима к сомнениям в ее стойкости и силе, к малейшему проявлению жалости… - Хм, я голодна как зверь… - насмешливо проговорила Аято, встряхнув мокрой челкой, в темноте комнаты вспыхнул алым какуган. *********************** Сегодня из-за дождя многие люди застряли в пробках, созваниваясь с родственниками, предупреждая о задержке. Мелко накрапывающие капли, совсем скоро переросли в настоящий ливень. Город пестрил разноцветными зонтиками, за которыми от бушующей природы прятались люди. По всюду стояли автомобили, автобусы, такси, метр за метром передвигаясь по дороге. Скрывались под широким козырьком хихикающие школьницы, по одному выбегая под дождь, и, прикрывая головы сумками, ловили такси, резво забираясь внутрь. Не смотря на время суток на улице было много народу, что выходили из магазинов, кафе, интернет-клубов. С приближением ночи вставали патрульные, каждый на свое место, зажигались фонари. Полицейские машины ездили по улицам Токио, по центральным дорогам, и у лесополосы на окраине города, одна из них как раз проезжала по шоссе ведущему в Синдзюку, за рулем сидел следователь CCG, сорокалетний Кайто Микадо и новичок-полицейский, недавно закончивший академию и посланный на практику в главное отделение двадцатого района двадцатидвухлетний Хозуки Таро. За окном была одна и та же скучная картинка, с одной стороны лес, простирающийся на многие мили, далеко виднелась пестрая полоса ночного города, что огоньками отпечатывался среди темноты неба и глухих лесов, а с другой высокие, скалистые горы, каменным изваянием застывшие у широкой дороги. Кругом были предупредительные знаки, об обвалах, о резком повороте направо, о зверях. Об опасности… Хозуки устало откинулся на кожаную обивку сидения, разглядывать одну и ту же местность ему надоело, ничего не менялось, ничего особенного видно не было. Скукота, лучше бы его отправили на какое-нибудь ограбление, или на отлов гулей. Всяко поинтереснее, чем здесь. - Таро-кун, следи за боковыми зеркалами, и осматривай местность, - строго проговорил мужчина, сидящий за рулем, не отрывая внимательного взгляда от дороги. Это место ему совсем не нравилось, годами вырабатываемые инстинкты кричали о приближении опасности, но вокруг было тихо, ничего подозрительного. Слишком спокойно, для окраины города. Ни одного животного, птиц или летучих мышей, что любили вылетать из какого-нибудь темного местечка, ни змей или жуков - никого, и, почему-то Кайто казалось, что это отнюдь не из-за ливня, как будто, все животные спрятались, в недры своих убежищ, учуяв более опасного и сильного хищника, а потому каждая мышца его тела была напряжена до передела, он вслушивался в тихий шелест, качающих листвой деревьев, в звук мотора и шум дождя, то и дело бросал взгляд на высокие, железные ограждения, что окружали широкую дорогу с двух сторон, отделяя ту от обрыва. - А смысл? Тут все равно ничего нет, лес да горы… - недовольно проговорил парень, прикрыв глаза и раздраженно потирая переносицу. Даже не бросив взгляда на боковое зеркало, в котором на миг, в темноте скал, окружающих дорогу с правой стороны, отразился алый всполох. - Что за… - изумленно вырвалось у Кайто, тут же открыв глаза полицейский посмотрел сначала на удивленного следователя, а потом и на то место, куда направлен был взгляд его напарника. На очередном повороте, на краю шоссе, было пробито железное ограждение, что отделяло обрыв от дороги, на влажном асфальте валялись обломки фар, куски бампера. Кайто остановил машину и, взяв в руки черный кейс, вышел из салона, захлопнув дверь, следом вышел и Хозуки, изумленно осматривая следы покрышек на мокрой от ливня дороге. Из-за сильного дождя было довольно трудно разглядеть машину, которая светлым пятном маячила сквозь прозрачные капли, но по довольно крутому склону и каменистой поверхности, там, на земле, было не трудно догадаться что произошло с ней и с ее пассажирами… - Черт, Хозуки, срочно вызывай наряд, опять суицидники... И что это только за место, - напряженно проговорил следователь, рассматривая лежащую внизу машину, та была перевернута, а на сырой земле, усыпанной осколками стекла и разбитыми частями маленького минивена, расползалось огромное пятно крови. Четвертый случай за месяц, но, как ни странно, только в этот раз тела умерших находились на месте. Видимо падальщики еще не успели придти за добычей. Молодой полицейский побежал к машине, любопытно оглядываясь назад, на напряженного товарища и пробитое ограждение, открыл дверь, доставая рацию, переходя на нужную линию. Из-за плотной завесы дождевых капель можно было разглядеть лишь смятую от столкновения с землей машину и кровавую лужу, а потому никто из мужчин так и не заметил фигуру, что медленно отступила в тень высоких деревьев, внимательно наблюдая за стоящими на верху людьми и размышляя о своих дальнейших действиях. Он пришел сюда за трупами очередных самоубийц коим на этот раз оказалась парочка предполагаемых возлюбленных и убивать патрульных, тем самым привлекая внимание CCG не было ни нужды, ни желания. Он лишь немного подождет, а после из машины мертвые тела, ну, а если такого случая не представится свидетелей придется не надолго вырубить. Из размышления его вывел чужой резкий запах, что из-за ливня он смог почуять только сейчас, когда незваные гости были уже совсем близко. Запах был довольно специфическим и жестким - так для гуля пахнет его сородич, не так сладко и приятно как люди, но так же узнаваемо и сильно. Запах исходил откуда-то сверху, а по легкому различию в резких нотках, он понял, что гостей трое… Сразу же после этого послышался испуганный вскрик того молодого полицейского, что держал в руках рацию, готовый проговорить координаты их местоположения и резкий хруст, ломающихся костей. Сердце одного человека остановилось… Канеки поднял голову, вглядываясь в происходящее наверху, мелькали то тут, то там быстрые, кровавые отростки, борющиеся с активированным куинке следователя CCG, было видно, что у того просто нет шансов выстоять одному против двух гулей, что черно-белыми тенями мелькали сквозь плотную завесу дождя. Нападавшими были молодые девушки. Две девушки... - Эй, там, выходи. Что же ты прячешься? - насмешливо проговорил хрипловатый голос, повернув голову направо Канеки увидел третью. Она медленно подходила к перевернутой машине, а после, остановившись, провела ладонью по смятому металлу. Синие волосы были мокрыми от ливня, завязанные в два высоких хвоста они темными прядками липли к кожаной куртке, и, Кен уверен, что за маской оскаленного черного кролика скрываются почти детские черты лица и синие-синие глаза, что он впервые увидел сегодня, на экране телевизора. А ты ниже чем я думал, Аято, с долей иронии проносится в голове.