Immortals

- Я не хочу это е-есть, - Аято сидит за обеденным столом, маленькие стопы девочки недовольно бьют по деревянным ножкам стула, на котором она сидит, а детское личико кривится, стоит синим омутам взглянуть на лежащий в ее тарелке рис с овощами. Она тычет вилкой в свой завтрак, так, что будь он живым умер бы обязательно. Младшая Киришима смотрит на отца глазами, наполненными вселенской мукой и немой мольбой, но стоит ей перевести взгляд на тарелку, лежащую перед ней как тот тут же становится злым и полным презрения. От человеческой еды пахнет отвратительно, а желудок сразу же скручивает, стоит только девочке подумать, что эта дрянь может там оказаться. Папа сидит напротив, его локти упираются в твердую поверхность стола, а ладони сцеплены друг с другом, прикрывая улыбку, что растягивает уголки бледных губ в стороны. Он не боится, что его могут выдать морщинки, собравшиеся в уголках глаз, Аято еще слишком маленькая, чтобы замечать подобные детали, еще слишком неопытна, чтобы понять, что они означают. Аято сжимает пальцами краешек деревянного стола, стараясь представить вместо риса, настоящее мясо, но запах человеческой пищи въедается в ноздри, и Аято впервые за свои шесть лет жалеет, что у нее такое хорошее обоняние. Потому что мясо просто не может так отвратительно пахнуть! Оно вкусное, сочное, мягкое, теплое… - Аято, по-моему, ты забыла о своем завтраке, - говорит Арата, рассматривая какуган, что неосознанно активировала его дочь, черные нити расползлись по векам, а яркая радужка алым отпечаталась во мгле глаза. Аято плохо контролировала свой какуган. Он вспыхивал почти при любых обстоятельствах. Причиной тому мог послужить голод, жажда, усталость, злость, раздражение или радость. Когда младшая просыпалась ее глаза застилала непроглядная тьма, а в центре полыхала радужка. Когда она смеялась или просто радостно улыбалась, на миг могли темно-синие омуты окраситься в алый. Аято плохо контролировала свою силу. Она могла оторвать дверную ручку или кран, порвать одежду, или вырвать пуговицу, слишком сильно дернув. А потому одеваться, умываться и собираться в школу Аято помогала Тоука. Старшая Киришима родилась на два года раньше, и для ребенка восьми лет она прекрасно владела своим какуганом и неосознанно он вспыхивал лишь в двух случаях: когда она голодна или, когда она зла, что было редкостью, ведь Тоука была довольно сдержанной, в своих мыслях, словах и поступках, это и отразилось в ее гульей сущности. Ее какуган вспыхивал редко, гораздо реже, чем у Аято. Арата знает, и в кагуне отразятся их личности. Арата уверен, у Тоуки он будет темным, медленно перетекающим в холодные цветовые гаммы, будет пылать, разносясь тихим светом. У Аято же он будет взрываться алыми потеками, сверкать яркими оттенками, пульсировать и искриться. Арата не знает кто именно унаследует укаку Хикари, а кто его коукаку. Возможно у них обоих будет либо кагуне их матери, либо Араты. А возможно у кого-то из них проявится химера-кагуне – смешение родительских укаку и коукаку. Арата знает, что гули, обладающие кагуне смешанного типа, сильнее обычных: у них может развиться обоняние, зрение, слух. Может возрасти выносливость, или скорость регенерации. Ловкость или гибкость тела. Скорость или сила. Улыбка медленно стекает, но Арата так и не убирает скрещенные ладони от лица, задумчиво рассматривая сидящую напротив Аято. Это редкость, в конце концов, он знает много пар у которых разный тип кагуне, но их ребенок наследует лишь один, либо от отца, либо от матери. Но так же он знает и тех, у кого дети обладали сразу двумя типами, таких мало, но они есть. Владельцы химера-кагуне с детства подвергались тяжелым тренировкам, развивая свои способности до максимума. В Токио существует довольно много различных группировок и каждая из них с радостью приняла бы владельца химера-кагуне в свои ряды. В этом есть свои плюсы, но также полно минусов. Обладателям химера-кагуне трудно контролировать свой голод. На обладателей смешанного типа кагуне в CCG объявлена настоящая травля. Их разыскивают, преследуют, ловят. Их не убивают, а мучают, ставят эксперименты, пытают. Некоторые группы гулей истребляют их из зависти или питаются ими, в надежде стать сильнее... - Фу-у-у, пакость какая… - Аято забеспокоилась долгим молчанием отца, тот сцепил руки у подбородка и не отрываясь смотрел на нее. Может она расстроила его своим поведением? Ведь Тоука уже давно все съела и пошла делать домашнее задание, а Аято сидит здесь уже на протяжении полу часа, капризничает и злится. А потому младшая Киришима все-таки съела кусок и не разжевывая тут же проглотила. Реакция организма на человеческую пищу не заставила себя ждать: мышцы живота тут же судорожно сократились, и Аято зажала рот ладонями пытаясь предотвратить рвотный рефлекс. На вкус было отвратительно, пища была такой мягкой и рыхлой, что казалось, будто до Аято ее уже кто-то жевал. Детское личико скривило, и она полным презрения взглядом уставилась на лежащее в ее тарелке незамысловатое блюдо. - Видишь, я поела… - сказала Аято, глубоко вздохнув. Привкус еще чувствовался на языке, и она потянулась к стакану с водой, что отец предварительно поставил неподалеку. Аято надеялась, что после того как она все же попробует съесть хоть немного, лицо отца снова станет таким как прежде, но ничего не менялось. Арата все так же сидел, облокотившись локтями о стол, скрестив ладони у подбородка. Аято не знала, о чем думает сейчас ее отец, она не умела читать мимику жестов, не умела распознавать те или иные эмоции в глазах, она даже не понимала смысла постоянных слов отца: ложь ловят не в словах, а в глазах. Она не имела представления как можно опознать какую-то эмоцию в примитивном органе зрения, она искренне не понимала, как человеческая радужка и чернильная точка зрачка в ее центре могут о чем-то рассказать. Она не знает, о чем он думает, расстроен ли он, разочарован ли. Она не понимает, но определенно узнает. Это выражение лица. Эта поза. Глаза. Они смотрят, но как будто и не видят, не замечают. Аято узнает, вспоминает. Такими глазами он смотрел на могилу мамы, Хикари. С таким выражением лица приходил по ночам после своей «работы». В такой же позе сидел в гостиной на диване, наблюдая за очередным выпуском новостей, за очередным пойманным или убитым гулем. Аято было шесть, когда она в первые заметила, что все чаще и чаще он смотрит так и на нее… ***************************** Аято не может заснуть, вертится из стороны в сторону, пыхтит от раздражения. Наблюдает за ветками деревьев, что видны из окна комнаты Тоуки, в которую Аято уже который раз приходит ночевать, те качаются из стороны в сторону, то и дело касаясь поверхности стекла, задевая ее, царапая. Звук получается неприятным и слышится слишком громко в ночной тиши. Аято отводит взгляд от окна, всматриваясь в потолок, затем на входную дверь, ведущую в коридор, на спящую Тоуку, что повернулась к ней спиной, упершись лбом в холодную поверхность стены, в дальний угол комнаты, и так по кругу. Пыльное стекло, блеклые стены, деревянная поверхность двери, Тоука и темное пятно, между шкафом и столом - единственное место куда не падает свет ночника. И почему-то именно от него Аято никак не может оторвать взгляда, перестав наконец ворочаться и вертеть головой, всматриваясь в тот или иной предмет. Вглядываясь в темноту, что спряталась в самом углу комнаты, спасаясь от света лишь благодаря деревянной ножке стола, Аято вдруг вспоминает слова, сказанные папой, когда он укладывал их с Тоукой спать, он говорил о людях, снова. Он рассказывал о своих знакомых, о том, как хорошо он с ними общается, о том, какими друзьями они стали даже несмотря на то, что он гуль, а они всего лишь люди. Аято замечает, что слово «человек» в их разговоре употребляется намного чаще, чем «гуль», о том, что в холодильнике все больше и больше фруктов, овощей и прочей человеческой пищи. Что у папы знакомых людей больше, чем гулей, что он рассказывает им о школах, институтах, о различных профессиях и работах, что почти не говорит ни о строении организма гулей, ни о их какухо, не рассказывает им о видах кагуне, не учит охотиться. Но постоянно твердит о том, как сдерживать свой голод, как сдерживать свою силу, свой какуган. Свою гулью сущность. Свою природу. Сколько бы не светили, а где-то еще останется темный уголок. Сколько бы не говорили, не уверяли, но место сомнению найдется везде. Аято смотрит в дальний угол комнаты, а затем медленно переводит взгляд синих глаз на спящую сестру. Тоука так любит слушать папу. Тоука так любит слушаться папу. Тоука ест человеческую пищу, кривится от отвращения, сдерживая рвотные позывы, но не останавливается до тех пор, пока тарелка не опустеет. Тоука знакомится со всеми друзьями отца, улыбается мило, приветливо, общается с ними. Тоука заводит и собственных приятелей, дружит с ними, гуляет. И смотрит не как на потенциальный завтрак, а как на равного себе. Как будто они не стоят на разных ступенях пищевой цепочки. Как будто они принадлежат к одному и тому же виду. Тоука интересуется учебой, ходит в школу и уже даже выбрала институт, в который она обязательно поступит. Тоука контролирует свой голод. Тоука отпустила длинную челку, которая если что легко скроет не вовремя активирующийся кагуган. Тоуку не интересует ни какухо, ни охота. Тоука ходит к отцу лишь затем, чтобы побольше узнать о человеке, о мире. Тоука интересуется книгами, она знает многих поэтов и писателей, все они люди, но у нее уже есть полюбившиеся авторы. Тоуке все равно чей кагуне ей достанется, каким он будет. Тоука сдерживает свои чувства. Тоука сдерживает свою силу. Тоука сдерживает свою сущность. Свою природу. Тоука наивно верит в то, что рассказывает им отец, слушает внимательно. Тоука наивно верит в то, что люди и гули смогут ужиться вместе, что если постараться, то гуль сможет и к человеческой пище привыкнуть. Тоука готова привыкнуть. Тоука готова подстроиться. Тоука верит, что настанет время, когда два этих вида смогут свыкнуться с существованием друг друга. Тоука верит своему отцу, верит в своего отца. Доверяет ему и слушается. Тоука разделяет его мнение, его желания и стремления. Тоука любит его. И эта пелена любви и привязанности стоит у нее перед глазами, застилает и искажает реальность. А потому лицо Араты расплывчато, нечетко, как будто через водную гладь, плывет и рябит. И показная радость, и беспечность отца как отражение солнца слепит в глаза, мешая нормально видеть. Мешая заметить то, что скрывается в этих глазах, то, что скрывают в себе эти родные черты, но что прекрасно показывает лицо. Тоуке всего восемь, но она уже умеет определять то, что чувствует человек, что отражается в его глазах. Но лицо Араты по-прежнему застилает плотная дымка любви и благоговения, что встает перед ее взором и Тоука не видит его глаз, в которых все чаще стала отражаться безнадежность… Аято было семь, когда она впервые заметила, как смотрит на отца Тоука. Ведь точно такое же выражение лица и у нее самой, когда она замечает свою старшую сестру. Аято смотрит на нее, не видя ничего вокруг, ловит каждое ее слово, взгляд или улыбку, запоминает, изучает. Аято видит этот взгляд, у сестер он одинаков: светится безграничной любовью и преданностью, встает мутной пеленой благоговения и обожания. И как всегда… мешает видеть… ******************* За окном дождь, он бьет по стеклу и крыше, каплями оседает на землю, стекает по стеклянной поверхности, оставляя за собой прозрачные дорожки. За окном осень, она перетекает ребристыми цветами, опавшими листьями, украшает те каплями, разносит по округе холодным ветром, покрывая небо тучами, серыми, густыми. Аято сидит на диване с ногами забравшись на мягкую поверхность. Слушает телевизор, внимательно смотря на экран, он светится в темноте комнаты, освещая пространство перед собой переходящим цветом. Аято обнимает колени руками, прижав ноги как можно ближе, на экране фильм, слишком заумный для ребенка ее возраста, слишком взрослый, непонятный. На экране несколько актеров, они играют как будто на сцене каждый свою заученную роль, внимательно изученную реплику, не пропускают ни одной строки, от одной эмоции переходя к другой. На экране несколько мужчин в костюмах полицейских, и женщина в гражданском. На экране дом, двухэтажный, красивый, вот открывается дверь и еще несколько человек выносят труп, он обернут в белую ткань, на которой отпечатываются пятна крови. Не настоящие, Аято знает, она может определить. Она видела кровь близко, совсем близко, она знает, как та пахнет, как перетекает по коже, стекает с ран, как впечатывается в одежду алыми разводами, огромными брызгами или маленькими крапинками. За окном ночь, темнота растекается по улицам так же как кровавые потеки на белесой ткани, там, на экране телевизора. За окном давно стемнело, но отца дома еще не было. Обычно он приходил гораздо раньше, не решаясь оставлять их одних на долго после того, что произошло на той неделе. Несколько дней назад у Тоуки активировался кагуне, это произошло прямо на улице, они были на кладбище у могилы их матери. Аято стояла у железной ограды, впиваясь пальцами в узорчатые края, Тоука же была рядом с отцом не решаясь отойти от него, как будто маленький шажок назад, и отец исчезнет так же, как и их мать, пропадет из зоны видения и больше никогда не появится, растает как дымка, не оставив после себя ничего, а потому Тоука крепко держит его за руку, сжимает холодную ладонь Арата в своих пальцах. Смотрит на могилу, на тяжелой плите выгравировано курсивом имя, фамилия и дата смерти. Тоука внимательно смотрит на отпечатавшиеся на камне злосчастные цифры, каждый завиток ударом куда-то внутрь, больно, беспощадно. Она помнит тот день, он встает перед глазами стоит только прийти сюда, сюда, где искалеченное тело матери давно вкопано в землю, сюда, где пять лет назад навечно закрылась деревянная крышка, где плотная крышка гроба спрятала за собой тяжелые воспоминания, любимое лицо и ласковую улыбку. Тоука переводит взгляд на стоящую рядом Аято, та смотрит вниз, наклонив голову и неловко переставляя ноги, сжимает маленькими ладошками железные прутья. Аято не помнит тот день, ей было всего три года, но вот Тоука помнит все прекрасно, не может забыть, ведь каждую ночь приходится вспоминать, каждое мгновение, каждую секунду. В тот день Тоука потеряла свою мать, в тот день Тоука поняла, как страшно быть гулем, как жестока их судьба, как беспощадна к ним жизнь. И придя сюда через пять лет, на годовщину ее смерти, именно в этот день гулья природа дала о себе знать, высвободив самую явную свою часть. Темно-синий укаку переливался темными потеками, отразившись глубоким черным росчерком прямо за спиной девочки. Тоука тогда очень сильно испугалась увидев за своим плечом туманное крыло, оно было лишь с одной стороны, но пугало своими размерами, верхушка укаку, перетекающая холодным цветом утопала в ветвях деревьев, задевала короткие листочки, темнела в дневном свете. Тоука панически оборачивалась из стороны в сторону. Готовая заплакать от такой несправедливости. Почему именно здесь? Почему именно сейчас? Почему в этот день, в этот самый час? От страха активировался какуган и даже длинная челка девочки не могла скрыть ни пылающих глаз, ни черных нитей, что растеклись по векам. Тоука так и не заметила восхищенного взгляда синих глаз, они смотрели не переставая, запоминали каждую деталь, каждый изгиб и синий перекат, каждый темный росчерк, с восторгом наблюдали за полыхающим черным крылом. Аято никогда не забудет этого момента, ее сестра была так красива, а кагуне прекрасен, он был большим и темным как ночное небо, в котором густым туманом перетекала синева. В тот вечер приведя напуганную Тоуку и в восхищении молчавшую всю дорогу Аято домой, Арата, наконец, рассказал им о видах кагуне, прекрасно понимая, что Аято и так все знает, что младшая интересовалась, читая статьи и вырезки из газет. Арата рассказал им о каждом виде, о какухо и RS-клетках, о химера-кагуне и о силах, которыми обладают их владельцы. Арата рассказал им о CCG и даже о том каким именно оружием следователи борются против гулей, из чего оно сделано. Услышав о куинке Тоука испуганно вздрогнула, прикрыв глаза и теснее прижалась к отцу, еще совсем детское лицо Аято же скривила гримаса презрения и злости. Лишь представив, как вытаскивают кагуне из их мертвого собрата, а затем пользуют его против них же, на девочку накатывала ужасная злость, активирующая какуган. Арата видел, как поднималась в Аято ярость от такой несправедливости. Не способные защищаться, они воруют силы у других, подчиняя себе чужое, пользуют как свое. И это раз-дра-жа-ет. Аято сжимает ткань лосин на коленках, крепко обхватывая ту пальцами. За окном стучит по крышам дождь, а за экраном широкого телевизора корчится в муках какая-то женщина, попавшая в руки маньяка. Эти людишки такие жалкие, их действия, поступки, желания и цели полностью это подтверждают. Аято раздражает то, что и отец, и сестра так хотят походить на них, так хотят слиться с ними, стать такими. Аято раздражает то, что они не ходят на охоту. Аято раздражает то, что у них человеческих продуктов намного больше, чем тех, которыми питаются гули. Аято раздражает то, что знакомых людей у них больше, чем собственных собратьев. Аято раздражает то, что Тоука скрывает свой какуган. Аято не нравится то, что Тоука больше не показывает свой прекрасный укаку, доставшийся ей от матери. Аято не нравится. Аято с нетерпением ждет каждый выход на улицу, каждое новое знакомство с гулем. Аято с трепетом смотрит на отражение своего пылающего какугана в зеркале. Смотрит каждый выпуск новостей, каждую программу о гулях. Читает статьи и отрывки из газет. Аято с нетерпением ждет момента, когда активируется ее кагуне. Гадает каким он будет, большим как у сестры или маленьким, длинным или коротким, светлым или темным как у Тоуки. Чей кагуне достанется ей? Укаку матери, который принимает форму крыльев, переливаясь жизненными клетками и кристаллизуясь или коукаку отца, что напоминает холодное оружие, твердое, прочное и опасное. Аято улыбается вскользь наблюдая за происходящим, там, в телевизоре. Спину греет теплая обивка излюбленного девочкой дивана. За стенкой, в своей комнате сидит Тоука, делая домашнее задание. Аято знает, сестрица всегда выполняет работу только вечером, скрашивая ожидание прихода отца. Забываясь в учебе Тоука не замечает, как быстро проходит время и в тот момент, когда она закончит со всеми заданиями раздастся звонок и послышится голос отца, он зайдет в дом, снимая по дороге пиджак, улыбнется ласково, потрепав по голове выбежавших на встречу дочерей. Аято знает, как это будет: Тоука, как и всегда прибежит первой, прижмется к Арата, обнимет. Спросит, как у него дела и не устал ли он, она будет расспрашивать долго, внимательно слушая каждое сказанное слово, но так и не заметит того, что говорят глаза. То, что стало отражаться в них со временем все гуще и гуще. Аято не знает, что это за чувство, но она замечает. Аято не знает почему отец стал приходить домой позднее, но в отличие от старшей сестры она замечает. Она так же не знает почему улыбка на его губах уже не так лучиста и тепла, не знает куда она пропала, оставив после себя лишь блеклую свою пародию. Аято не знает, что ее кагуне скоро вырвется наружу, ведомый неконтролируемым потоком ненависти и боли, страха и непонимания, горечи и всепоглощающей обиды. Аято не знает, что причиной активирования своего кагуне станет Арата и самым первым кого настигнут острые края кристаллизованных RS-клеток, выпущенных из кроваво-алых пульсирующих крыльев и острых лезвий тяжелого коукаку, что вонзятся в живую плоть станет ее родной отец. Аято не знает, что убьет своего отца укаку, который достался ей от матери и коукаку унаследованного от Араты. Аято не знает, а потому сидит на диване, прижав к себе ноги. Улыбается внимательно следя за происходящим в телевизоре. Ужасного маньяка поймали, а жертва, над которой он измывался, так и не выжила. Слишком много крови потеряно. Слишком много органов задето. Слишком много ранений было нанесено. Да, так и должно быть. Аято всего восемь, многие считают ее лишь капризным ребенком, но не многие замечают, что скрывается под показной безалаберностью и легкомысленностью поведения. Но Аято прекрасно все понимает. Жертва не выжила, потому что была слабой, потому что была глупой, вот так легко повелась на сладкие россказни, приятные слуху речи. На красивые глаза и добрую улыбку. На веселые шуточки и мягкий смех. Доверилась первому встречному, впустила его в свой дом за что незамедлительно поплатилась. Была глупа и слишком доверчива, слишком открыта и слишком наивна. Такие и умирают чаще всего - слабовольные, бесхарактерные. Такими легко вертеть - они даже не заметят как беззастенчиво их пользуют. Такие ведутся на ласковые улыбки и красивые слова. Такие совсем не замечают, того, что губы улыбаются, а вот глаза нет. Такие не замечают того, что приятный голос наполнен скрытой издевкой, насмешкой. Что даже если и во взгляде мелькнет радость, то только от их безграничной глупости. Из-за этого Аято так не любит людей, презирает их. Они постоянно притворяются. Врут. Выдумывают. Блефуют. А все потому, что они ужасно слабые, бессильные и жалкие. Они юлят и лукавят, потому что не могут ничего сделать. Даже выжить не могут. Им постоянно нужен какой-то уход, тепло, вода, пища. Без всего этого они не выживут. Они так хрупки. Потеря крови. Заражение крови. Недостаточное количество крови - смерть. Сломана шея - смерть. Сломан позвоночник - смерть. Перерезано горло - смерть. Перерезана вена - смерть. Перерезана трахея - смерть. Внутреннее кровоизлияние - смерть. Внешнее кровоизлияние - смерть. Они отвратительны и жалки, но то, что их вид зависит от этих презренных существ - РАЗДРАЖАЕТ. То, что Арата и Тоука так хотят походить на них - РАЗДРАЖАЕТ. То, что им приходится притворяться и строить из себя тех, кем они по сути и не являются особенно - РАЗДРАЖАЕТ. Аято любит смотреть фильмы, в них есть некая мораль. Аято постоянно смотрит новости, в них она тоже несомненно есть. И чем больше она слышит о новых человеческих жертвах, о убитых или пойманных сородичах - она понимает одно: Чем ты сильнее, тем дольше ты живешь.