Immortals

Дождь за несколько часов медленно, но неотвратимо перетек в настоящий ливень. Холодные капли в хаотичном порядке барабанили по крышам зданий, создавая грубый, но четкий ритм. Стекал по бетонным стенам и стеклам, кривым росчерком отпечатываясь на поверхностях. Впитывался в почву, но растекался прозрачными лужами по асфальту. Из-за ночного неба туч почти не было видно, но если внимательно приглядеться, то можно было в постепенно сгущающейся тьме заметить небрежным мазком отпечатавшиеся на небосклоне, размазанные темно-серые, густые облака, безжалостно сбрасывающие на землю миллионы дождевых капель. Холодный ветер срывает влажные листья, качает ветви и верхушки деревьев из стороны в сторону, кренит те в бок. Очередной нещадный поток ветра и особенно тонкая крона дерева ломается в самой середине, падая на землю, корой утопая в почве, что смешалась с потоком воды и уже превратилась в настоящую трясину, утягивающую глубоко внутрь любого попавшего к ней. Не самое лучшее время для охоты, по крайней мере для меня, думает Аято, ощущая, как под мокрой курткой прилипает к коже уже повлажневшая кофта. Девушка с детства не любила холод, но больше пониженного градуса в атмосфере, она не любила только природное явление, без которого не могла пройти ни одна осень, а иногда даже и весна – дождь. Будучи еще ребенком она редко выходила на улицу, когда за окном штурмовало это безобразие. Ее всегда раздражал шум, с которым мелкие капли оседают на крышу их дома, барабанят в бесчисленном потоке, так навязчиво и раздражающе. Бьют по стеклу, стекают по прозрачной поверхности, искажая рисунок их заднего двора, что видно из окна гостиной. Неприятным, холодным и колким на лицо, впиваясь в нежную кожу. В этом природном явлении ее раздражает абсолютно все: звук, с которым падают на землю прозрачные капли, влага и мерзостный запах сырости, что оставляет после себя дождь, полностью смывая другие ароматы. Во время дождя охотиться становится проблематично, потому как с падающими на землю каплями, растворяются и запахи, абсолютно все, что передавал и носил в себе воздух. Запах будущей жертвы, запах следователя ССG и даже собственного сородича. И ощутить аромат, исходящий от них можно лишь подойдя в плотную, так как воздух более не способен передавать в себе запахи. И это опасно, поскольку на обоняние можно и не рассчитывать, а потому легко просчитаться, перепутав жертву с собратом, или же, не уловив запаха оружия, наткнуться на отряд следователей, облаченных в гражданских. А потому Аято ненавидела осень, ведь именно в это время года стихия бушевала на улицах во всей своей красе, покрывая бесчисленными водяными каплями все, что встретится на пути. Холодная, неприятная, колючая… Аято помнит, как сидела в гостиной на диване и смотрела телевизор, делая звук как можно громче, чтобы заглушить раздражающий стук, с которым разбивались прозрачные капли о крышу их дома, делала громче и как по насмешке, усиливалась и барабанная дробь по железному шиферу. Воспоминание из детства неприятно оседает на верхушке ее проеденной, как будто молью половая тряпка, души. По крайней мере так себе ее представляет Аято, где каждый ее поступок глубокое темнеющее отверстие, где в самом центре огромная зияющая дыра, гораздо больше, чем все остальные, края которой гораздо рванее, глубина которой необъятнее, тьма которой намного гуще, тьма, чьи неровные чернеющие потеки, неровной сеткой на всей поверхности этой грязной тряпки… Дождь нещадно бьет по покорёженному металлу, машина ремонту не подлежит, теперь это обычный кусок железа, стекла и прочего, впрочем, как и ее пассажиры. Аято прекрасно видит расползающееся по земле багровое пятно. А подойдя ближе даже может ощутить запах свежего мяса, уже успевшего остыть, но еще не растерявшего своей сочности. Хотя, впрочем, какая разница, ей плевать на охладевшие трупы самоубийц, ведь, в нескольких метрах ее дожидается теплое мясо, циркулирующая по организму кровь и бьющееся сердце, не молодое, конечно, но зато желаемое вдвое больше, чем сердце обычного новичка-полицейского. Она бы и ушла, наконец, утолить свой голод, не заметив силуэта в тенях деревьев, но развитое боковое зрение уловило густо отпечатавшиеся черты мужского тела в ночной мгле, тот даже не прятался, не застыл на месте, боясь быть замеченным, лишь стоял в расслабленной позе, чуть повернув голову в ее сторону, когда Аято его окликнула. Там на верху, еще мелькают кагуне двух сестер, добивающих упорного и довольно прыткого следователя и Киришима не понимает, почему она не пошла к ним, наконец, убить раздражающего человека и нормально поесть, а обратила свое внимание на обычного падальщика, и то, что это именно он сомневаться не приходилось, иначе не стоял бы гуль тут дожидаясь их ухода, да и вообще бы не пришел на Обрыв Самоубийц, как огласили это место в газетёнках среднего уровня. Падальщиков она не любила, этакие праведные святоши, не желающие нападать на людей и убивать живых существ. Гули, предпочитающие жрать холодное мясо, со сгнившего тела. Отвратительно… Когда после ее слов из тени деревьев, на еле освещенную, скрывающуюся между тучами, луной полянку, выходит гуль, Аято от чего-то замирает в напряжении. Шаги парня слишком легкие, даже можно сказать ленивые, как будто своим выходом он делает Аято огромное одолжение – и это первое что в нем уже не нравится младшей Киришиме. Походка его, ровно, как и он сам, спокойная, расслабленная. Спина прямая, осанка ровная, а плечи чуть опущены, что свидетельствует о полном его спокойствии. Как будто на прогулке, а не на лесополосе в компании незнакомых гулей и нескольких трупов, за которые в средней по количеству и силе группе возникли бы разногласия, которые легко могли перерасти в бойню за право на обладание добычей. Этот парень не видит в ней соперника и его поза, каждое его движение просто кричат об этом. И это не просто раздражает, а выбешивает. Сомневаться в ее силе, в ее способностях не смеет никто. Накипающее все это время чувство обиды на сестру, на Татара-сана, яростное бессилие на насмешки Это и ее дурацкие слова, разъедающая боль от поступка Тоуки, и унижение, что испытывала Аято почти скуля от боли, лежа там, на полу, в ореоле из собственной крови в комнате руководителей, увеличились вдвое, напоминая о своем существовании, кричали, переплетаясь друг с другом, проявляясь на теле активированным какуганом с пульсирующим кроваво-красным в центре и тяжелой аурой враждебности, перетекающей в нестерпимое желание убивать. Рука, все это время поглаживающая смятый от удара мокрый металл, резко откинула мешающую машину в сторону. Та с грохотом перевернулась несколько раз прежде чем встать на лопнувшие колеса, поднимая вокруг себя брызги грязи и воды. Стекла были разбиты, а на дверцах автомобиля отсутствовали вовсе, в салоне машины виднелись два силуэта, в скрюченных позах валяющиеся на передних сидениях. Молодой парень и его девушка сейчас напоминали поломанных кукол, вот только не из пластика, а мяса и крови, что от удара и полученных ран сейчас украшали салон автомобиля. Рука молодого человека из-за отсутствия стекла на дверце поломанным прутом свисала с окошка вывернутой костью торча из мяса. Аято замечает краем глаза, что наверху все затихло, а кровавые отростки больше не появляются в зоне видения, сверкая алым, быстрым вихрем вслед за своими носителями. Курона и Наширо внимательно наблюдают за происходящим внизу и, не смотря на плотную дождевую завесу, прекрасно различают очертания командира их группировки и неизвестного гуля. Белые волосы парня так же четко отражаются во мгле, как и белоснежный плащ Наширо. И так же четко виден оскал на маске младшей Киришимы, белеющими клыками на черной мордочке кролика, что будто зеркало отражает маска неизвестного, у того такой же окал, сумасшедший, но в отличие от Аято совершенно человечий, с белыми выстроенными в ряд зубами, а не острыми клыками в хаотичном порядке внутри кроличьей пасти. Оба застыли друг на против друга, вот только Аято в угрожающей позе, готовая вот-вот напасть на своего обидчика, сестры замечают это даже с такого расстояния. Аято сегодня злая, и Курона даже немного жалеет, что вытащила ее из их убежища, а не принесла еще живую жертву к ней в комнату. В таком состоянии Черный Кролик почти не отличается от Джейса, готовая убить любого, кто встретится на пути, убить не сразу, нет, сначала хорошенько помучить и в качестве помилования, наконец, принести мученику уже такую желанную смерть. В таком состоянии ей плевать на силу и количество соперников, в таком состоянии она, как и Джейс повинуясь секундному порыву готова сделать что угодно и, как и с Ямори это обычно заканчивается массовыми убийствами, лишь в крайнем случае разрушенными зданиями. А потому Курона и Наширо внимательно наблюдают за каждым движением Аято и незнакомого гуля, не решаясь пока принимать каких-либо действий. Под ногами Аято противно хлюпало, тракторная подошва ботинка то и дело проваливалась в грязь. Но девушка все так же стояла посреди маленькой тропы, что из-за дождя размылась и была слишком влажной и неустойчивой. Аято в который раз прокляла про себя отвратительную погоду, сетуя на отсутствие ароматов в воздухе, если бы не ливень, девушка уже давно бы поняла насколько силен противник, каков тип его кагуне и будь они знакомы она бы узнала неизвестного. Но даже подойдя он ближе, Киришима так и не почувствовала запаха, ни металлических ноток коукаку, ни резких ринкаку и даже синтетического аромата укаку. И это раздражало. Аято всегда полагалась на свое развитое обоняние, и сейчас она чувствовала легкую беспомощность, которая лишь раззадоривала ее злость, превращая ту в неконтролируемую агрессию. Все что она могла сказать о возможном противнике это то, что он раздражающе спокоен и уверен в своих силах. Неожиданная догадка немного отрезвляет помутневшее от ярости сознание. Холодным потоком предубеждения на распылавшиеся чувства. Он ведет себя так как будто знает ее, он так спокоен, расслаблен, полностью уверен в себе. Будто наизусть знает каждое ее предстоящее движение, каждое слово и действие. И кажется совсем не удивленным, когда ощущает угрожающий поток чужой темной ауры, который гули способны чувствовать на уровне инстинктов и который с легкостью достигает его не смотря на ливень, как будто о ее взрывном характере и эмоциональности ему тоже известно. - Мы… что, знакомы? – голос Аято должен был прозвучать грозно, как и витающая вокруг нее тяжелая аура, но прозвучало это скорее подозрительно и хмуро, чем как-то угрожающе. Что вызвало в Аято глухие волны раздражения. Они смотрят друг на друга, досконально изучая своего противника, по крайней мере изучает Аято, точнее пытается это сделать, но глаза, а точнее лишь глаз, единственный не скрытый маской ей ничего не говорит, чертово умение читать по ним, находить в них различные эмоции и чувства ей до сих пор нормально не далось и вряд ли именно в этих серых, как небо, в раздражающе холодную осеннюю непогоду, глазах, она смогла бы что-то понять даже если бы могла с первого взгляда определить, что именно они говорят, потому что, кажется Аято, они пусты, полностью скрывают эмоции их обладателя, не отражая в себе ничего, что тот чувствует и о чем он думает. - Вряд ли ты встретишь в Токио хоть кого-то кто тебя не знает, Черный Кролик, - доносится из-под маски безразличный голос, парень поворачивается в сторону откинутой Аято машины, рассматривая искалеченные падением и Киришимой тела. Аято хочется прыгнуть ему на плечи и свернуть к черту эту длинную шею, услышать звук ломающихся костей, болезненных вскриков и с удовольствием наблюдать с каким жалким и умоляющим выражением смотрят эти холодные серые глаза. - Тогда, думаю ты прекрасно знаешь, что я могу с тобой сделать в случае чего, - угрожающе-раздраженно выдыхает Аято. О том, что он знает ее лишь косвенно, придает уверенности, но мелькающее на периферии сознания недоверие все еще дает о себе знать. А сказанное падальщиком оставляет после себя неприятный осадок и напоминает о недавнем наказании за такой просчет. О заслуженном конечно же наказании. Она бы, и сама разломала себе черепную коробку об стену, от такого позора, ведь теперь ее лицо знает всякий встречный. Повезло, что она не использовала коукаку, новость о том, что она обладатель химера-кагуне взбудоражила бы весь отдел CCG и других гулей, на нее бы началась настоящая травля как среди людей, так и среди, не многих, но все же, сородичей. Но все это и вровень не встало бы с тем, что сделал бы с ней Татара. Наказание было бы намного хуже, больней и дольше… - Да, знаю. Но, по-моему, глупо тратить свои силы на ничего не значащий бой, основанный на мимолетной вспышке агрессии, - доставая из машины тела произносит гуль даже не поворачиваясь в сторону Аято, вот так легко повернувшись к ней спиной. Как будто за противника он ее не воспринимает в принципе. И угрозы она никакой из себя не представляет. И это ужасно бесит, Аято сжимает руки в кулаки, поджимая губы, как делала это в детстве, когда Тоука не обращала на нее внимание или просто не получала желаемого, но в то время у нее была одна уловка, Аято могла просто заплакать, специально хлюпая заложенным носом, но что делать сейчас она не понимала. То ли врезать зазнайке, то ли уйти, горделиво взмыв в воздухе длинными хвостами. Но в итоге она решила пойти другим путем: - Значит ты падальщик. И как, нравится жрать холодное мясо и обгладывать трупаков? Они ведь даже не сопротивляются, не кричат и не вырываются. Самая легкая добыча, наверное, приятно, когда ты без особых усилий получаешь желаемое, а особенно приятно, когда это желаемое в прямом смысле падает тебе в руки, – засунув руки в карманы куртки насмешливо тянет Аято. - Падальщики такие жалкие, хуже отвратных людишек и их самомнения есть только такие как ты и их страхи, боязнь своей сущности, своей природы. Нравится строить святошек и с гордостью бить себя в грудь, «мы не причиняем людям никакого вреда и живем как в сказке»? Аято не знает зачем она это говорит, почему вообще разговаривает с ним, но что-то неуловимое напоминает ей о прошлом и это так проскальзывает в чертах и поступках этого гуля, во всей этой ситуации. Киришима вдруг понимает, это как фрагмент из ее детства, маленький осколок воспоминаний: вот она стоит возле отца, на таком же безлюдном месте, ночью – единственное время, когда они выходят на охоту, что происходит лишь раз в два месяца и на которую Аято взяли лишь после слезных уговоров. Арата точно так же, чуть склонившись вытаскивает на освещенную мягким светом луны поляну несколько трупов из машины, но те не были самоубийцами, просто не вписались в поворот, вылетели за ограждение и теперь представляли из себя кровавое месиво. Маленькую Аято не пугает вид крови, маленькая Аято кривится не из-за вида поломанных костей и вывалившихся органов, а от запаха. Трупного, смрадного. Телам дня три-четыре, они уже начали гнить и разлагаться. Аято впервые пробует уже мертвого человека, Аято впервые в отвращении выплевывает человеческое мясо… Отец выбрал самый легкий вариант - мертвые люди. Никаких усилий для получения пищи, никаких затруднений, никаких проблем. Есть трупы, чтобы не обратить на себя внимание и гнев следователей по отлову гулей. Скрывать свою природу, буквально стесняясь ее. Подстраиваться под людей. Неспособные себя защитить, слабые притворщики. Вот кто такие падальщики. Отцу дали прозвище – Собиратель Трупов. Глупо спрашивать за какие заслуги. Прозвище данное гулю олицетворяет его сущность. И по мнению Аято, Арато досталось то, что одним словом описывает Киришиму старшего. Отец был… падальщиком, некрофагом, собирателем помоев… жалким трупоедом… Хоть как назови, но суть не поменяется. Теперь она понимает, это неуловимое, что проскальзывает в сознании, когда она смотрит на белобрысого парня. Он напоминает ей отца, сходство легкое, почти не заметное, совсем слабое и незначительное, но Аято все равно замечает, просто не может не заметить, не уловить. И сжимает где-то под ребрами проеденное, саднящее, и та грязная половая тряпка, что носит статус ее души трепыхается, как и любая ткань на ветру, красуясь бороздами и проеденными дырками, исполосованная ошибками и ненавистью, потемневшая от боли и обиды, как и любое полотно, впитавшее в себя весь смрад окружающей ее среды. - Ошибочное предположение. Делать выводы на основании собственных предрассудков глупо, - вытащив из машины последнее тело, коим была девушка, Канеки снова повернулся к Черному Кролику. Ничуть не задетый насмешкой и сквозившим в хрипловатом голосе Аято презрением. - Падальщики отличаются от других за неимением в характере наслаждаться болью и отчаянием жертвы, ее бессилием и страхом. Им не обязательно получать моральное удовлетворение от осознания собственной силы, они пришли за едой, они ее получили. Без всяких излишеств в виде мольбы о пощаде и наполненным благоговейным ужасом взглядом. Им не обязательно чувствовать себя властителем чьей-то жизни на потеху своему самолюбию. И это я считаю более приемлемым. Да и уважения к таким больше, чем тем, кто демонстрирует свою силу, издеваясь над более слабым видом. Скрестив руки на груди Аято слушает, что говорит этот парень, причем говорит таким тоном будто разговаривает с ребенком, маленьким, а потому глуповатым, на каждое его слово лишь наивно хлопающими огромными глазами, вот только Аято уже давно не маленькая, ничуть не наивная и ни сколько не глупая. А от этого идиотского сравнения и снисходительного тона еще и снова злая. Да с ней даже отец так не разговаривал, думает Аято чуть морщась, внутренне радуясь наличию маски на своем лице. Этот незнакомец и Арато разные, говорит Аято про себя, совершенно разные уверяет Аято, решая больше об этом не думать, а то, что на мгновение ей показалось будто один напоминает другого всего лишь иллюзия, иллюзия семьи, уже давно разрушившейся, но еще напоминающей о себе из далекого прошлого обрывками утерянного счастья и чертами дорогого сердцу гуля. - Вот как, значит гулей, не боящихся трудностей, ты считаешь показушниками? Ну конечно, легче ведь просто прийти и забрать, чем найти, выловить и убить. Легкие пути ищут слабаки. Добыча же тем слаще, чем труднее ее достать. Мы все хищники, идиот, это у нас в крови, - развела руками Аято, и, Канеки уверен, изогнула губы в ироничной улыбке. - Но это не значит, что мы должны вести себя как животные. - Да ты… Возмущенный, злой и даже немного оскорбленный тон Аято прерывается резким шумом, доносящимся сверху, там, где за огромными валунами скрывается полоса дороги, ведущая из города, слышится звук скользящих покрышек по мокрой от ливня дороге. Мысль, что один из патрульных таки успел назвать адрес или же следователи просто отследили местоположение, не отвечающих на рацию коллег, заставляет издать раздосадованный вздох. Курона и Наширо должны были тщательно все проверить и найдя наличие навигатора, сломать к черту всю аппаратуру, так нет же, они стояли и наблюдали, следя за ее духовным состоянием, в случае чего готовые ввязаться в потасовку. Проявленная и совершенно не скрытая забота этих сестер немного льстила, вот только это было тогда, когда они дарили ей красивые вещи и приносили свежую пищу, но в такие моменты их настойчивая опека лишь мешала и раздражала. - Свали-ка ты от сюда, надоеда… - бросила Киришима, чуть склонив голову в бок и в следующую секунду, оттолкнувшись от земли мягко приземлилась с той стороны ограды, уже там, наверху, стоя, наконец, на твердой дороге, а не на разъезжающейся под ногами грязи, в которой вымазались подошвы ее ботинок. Аято проводит по волосам, собранным в высокие хвосты, откидывая те за спину и оглядывает дорогу. Несколько патрульных машин уже совсем близко. Убитые не так давно полицейский со следователем лежат недалеко от машины, на мужчине множество ушибов и ранений, а рядом с телом валяется куинке, темно-желтый коукаку в форме спиралевидного клинка, тонкого, зазубренного на конце. Аято морщится с сожалением оглядывая прекрасное орудие и с презрением мертвого следователя. Бросает подошедшей к ней Куроне уничтожить куинке. В то время как Наширо, скрываясь в вершинах скал, наблюдает за подъезжающими в их сторону машинами, выбирая самую удобную для выведения из строя мощным ударам кагуне в сторону обрыва. И перед тем как активировать кроваво-алый искрящийся укаку, представляя, как сейчас на куски порвет каждого, выпустит, наконец, всю злобу и как следует поест, Аято бросает мимолетный взгляд вниз, не поворачивая головы. Там, возле кровавого пятна и вдребезги разбитой машины не было никого. ************ Тоука проводит ладонью по стеклу, по прозрачной поверхности стекают капли дождя, собравшиеся в холодные, тонкие ручьи. Вдыхает холодящий запах свежести, доносившийся из открытой форточки, как всегда расслабляющий и умиротворяющий. За окном уже давно стемнело, но было прекрасно видно аллею, что проходит вдоль их кафе, полностью освещенную, стоящими в ряд, фонарями, узорчатыми и высокими. Свет от них касается близ стоящих домов и выхватывает полосу дороги. На улице ни одного гражданского, уже за полночь и по городу ходят только патрульные, один из них стоит на перекрестке, скрытый тенью высокого здания, прямо напротив Антейку. - Тоука-тян, почему ты не спишь? – дверь ее комнаты открывается, поскрипывая петлями, что Энджи уже который день смазывает, вернее обещает сделать это, но все перекладывает на потом. Хинами кажется ничуть не уставшей, не смотря на то, что сегодня весь день пыталась помогать на кухне, а вечером делала математику, решая примеры, аналогию которых объяснял ей Канеки. В общем, усердно училась и помогала всем, чем могла. - Хинами, а ты? Уже совсем поздно, Канеки вряд ли будет доволен, узнав, что ты не спишь, когда уже давно пора, - отходя от окна проговорила девушка, кидая взгляд на настенные часы, стрелки которых указывали на два часа. Фуэгучи уже зашла в ее комнату, присаживаясь на заправленную кровать. С Хинами Тоука не говорила с самого утра, не потому что не хотела, а потому что было как-то не ловко. Киришима знала, что девочка прекрасно осознает сложившуюся ситуацию и несмотря на возраст все понимает, но молчит. Не лезет с расспросами, как бы сделал это ребенок ее возраста, не поднимает эту тему и никак ее не касается. Тоука знает, Хинами чувствительна к таким вещам, к семье. Не только она, у каждого работника Антейку, у каждого проживающего в этом маленьком пристанище есть темное, и ранящее сердце, воспоминание: о семье, о потерянной, давно умершей частичке. Это их всех и объединяет – потеря. Но Хинами, как и любой ребенок, да и к тому же обладательница химера-кагуне намного чувствительнее, а воспоминания об утерянном у нее намного свежее. Тоука знает, у Хинами была прекрасная семья, любящие родители, лелеющие и оберегающие свое чадо. Тоука знает, как это больно потерять семью, как трудно привыкнуть. Ведь казалось еще утром, несколько часов назад, тебя обнимали любимые руки, и ты купалась в счастье и любви, но вот сейчас, перед тобой лежит мертвое тело твоей семьи, и ты не можешь поверить, что эти руки больше не обнимут тебя, эти губы больше не скажут ласковых слов, а пустые глаза больше не наполнятся любовью и нежностью. Никогда. - Не знаю, спать совсем не хочется. Как-то… непривычно. Пусто что ли. Йошимура-сан ушел к Ута-сану, Энджи и Ирими к своим знакомым с двадцать четвертого района, Нишики-кун сегодня ночует у своей девушки, а Рома-тян поехала к своему бывшему дому, да и братика до сих пор нет. Ты тоже ждешь братика, да, Тоука-тян? – слабо улыбнувшись, спросила Хинами, хотя, как спросила, скорее подтвердила, почти сразу заметив каким взволнованным взглядом смотрела девушка на улицу. Тоука всегда такая, когда кто-либо из них уходит за едой, Киришима не может уснуть, частенько ходит на кухню, где компанию ей составляет либо Йошимура-сан, либо Канеки. Но когда уходит сам братик, Тоука может до утра ждать его прихода, лицо у нее при этом до нельзя напряженное и взволнованное, да и становится она раздражительней. - С чего ты взяла такое, Хинами? Я просто хочу есть и потому жду этого дурака, который так задерживается, - хмуро проговорила Тоука, снова кидая взгляд на циферблат часов. - А когда придет Йошимура-сан? - Сказал, что к утру будет уже здесь, впрочем, как и все остальные, хотя за Придурка-Змея я не уверена, думаю он у своей пассии задержится на несколько дней. - Почему? Тоука закатила глаза, видимо вспоминая причину отсутствия Нишио в Антейку - Он боится оставлять Кими одну в такие «дерьмовые дни». То, что Змей встречался с человеком уже на протяжении трех лет знали все сотрудники Антейку, но никто из других гулей двадцатого района. Когда об этом узнала Тоука, причем узнала она совершенно случайно и на начало второго года их отношений, видимо никто не хотел посвящать ее в такие дела, зная, как помешана она на правилах и как строго их соблюдает. А то, что гуль не должен быть связан с человеком, тем более испытывать к нему какие-либо чувства, кроме голода, знает каждый, как сами гули, так и люди, в том числе и CCG. Киришима была категорически против этой связи, но Нишио стоял на своем, причем на грани своего, не блещущего размерами, терпения. Разногласия медленно, но неотвратимо превращались в потасовку, где каждый из сторон отстаивал свою точку зрения, и та в пылу жарких обвинений и ругательств могла перерасти в настоящую драку с использованием кагуне и обычной грубой силы. Благо уничтожение кафе и постепенно зарождающихся приятельских чувств предотвратил, так вовремя вернувшийся из школы, Канеки, тот учился в выпускном классе, сдавал экзамены, а потому, то ли из-за шума постоянных сор, то ли просто молча, но таки поддерживая Нишики, решая, что это дело касается исключительно самого Нишио и Кими, предложил медиацию – познакомить девушку Нишики с Тоукой. Так как все остальные давно знают Кими никто не был против такого варианта, ведь они были уверены, что такой замечательный и бескорыстный человек как Кими обязательно понравится и Тоуке. Канеки знал, раз она запала в сердце такому черствому и эгоистичному гулю как Змей, более общительной и мягкосердечной Киришиме она тоже понравится. И как обычно оказался прав. С того момента, когда Кими пришла в Антейку и познакомилась с Тоукой девушки начали общаться, причем все чаще и чаще. И даже самодовольство Нишио, которым он лучился, немного притухло, когда его девушка времени уделять ему стала меньше, чем своей новой подруге. Веселая и жизнерадостная Кими, ее доброта и простота могли найти отклик в сердце любого, а нежность во взгляде и веселые улыбки располагали к себе с первых секунд общения. Кими была настоящей, никогда не притворялась и не грустила, заботилась о каждом сотруднике Антейку, знала их дни рождения и даже любимый цвет. И хоть обычная мелочь, но как приятно. Эту девушку в Антейку любил каждый и защищать ее готов был абсолютно любой. - Но Нишики такой чурбан безответственный, к тому же он рядом с ней плохо себя контролирует. Боюсь защищать нужно ни от кого-то там, а от него в частности. - Влюбленным нужно уединение, - умно изрекла Хинами так же тихо улыбаясь, пальчиком постукивая по подбородку, - но… Тоука-тян, куда же ушли все остальные? - За информацией, - чуть помолчав, проговорила Тоука, немного напрягшись. Хинами ясно это увидела, Киришима не хочет говорить об этом ей. - Мне… нельзя знать об этом? – осторожно спросила девочка, опустив глаза. - Конечно можно, но, думаю еще рано, Хинами, подожди немного. Когда ты подрастешь мы обязательно тебе все расскажем. Об этом знать сейчас слишком опасно, - Тоука подошла к девочке, присев возле той на корточки и положила сложенные руки той на колени. - Хинами ты ведь понимаешь, настало опасное время, каждый старается как может, мы хотим защитить тебя… - Значит они ушли добывать информацию, братик пошел добывать еду, а ты… ты следишь за мной, так? – голос Хинами начал дрожать, а маленькие ручки сжались в кулаки. - но я ведь не ребенок! Мне уже двенадцать! Я хочу помочь вам, я не бесполезна, правда! - Хинами… - удивленно выдохнула Тоука. За окном бушует дождь, стучит по окну яростнее, набирает обороты, разбиваясь о стекло с неприятным звуком, резким, слишком громким. Тоуке не нравится такой дождь, он не приносит спокойствия, не расслабляет мерным постукиванием, шелестом ветра и свежестью, нет, он яростно колотит, срывает ветви и листья, не предвещает ничего хорошего, наоборот, кажется, что вот-вот и в темно-сером наверху, в густом и далеком сверкнет молния, разразится на всю округу, искристо-белая, опасная… - Я хочу защитить вас! Ты ведь тоже хочешь уберечь нас от Аято! Так почему я не могу? Почему мне нельзя, я не беспомощна, хватит опекать меня! – Хинами резко встала с кровати, повернувшись в сторону Тоуки. На глазах девочки застыли слезы, готовые вот-вот сорваться вниз, расчерчивая щеки, как капли дождя на окне ее комнаты, оставляя за собой прозрачные дорожки. Тоука видела печаль в глазах напротив, она масляной пеленой от зрачка к радужке, боль, затаившуюся, скапливающуюся у крапинок, беспомощность, что тяжелым воспоминанием на дне карих глаз, такая знакомая самой Киришиме… - Никто так не думает, мы просто переживаем за тебя, - протягивая к девочке руки проговорила Тоука. - Но мне не нужна защита! Я хочу быть на ровне с вами, хочу переживать вашу боль, вашу печаль, делить вашу радость и веселье. Я ведь тоже за вас переживаю! Каждый раз, когда вы уходите за пищей или улаживать проблемы со следователями, когда идете помогать гулям отбиваться от CCG, потрепав меня по голове, сказав, что скоро вернетесь, не понимая, что чувствуя я, сидя в безопасности, когда вы сражаетесь за жизни наших собратьев. Когда кто-то из вас приходит, с ранами, глубокими и ужасно болящими. Когда лежите бледные в крови с плохо регенерирующими бороздами, легкомысленно заявив «все в порядке», вы не понимаете, что в это время чувствую я, целая и невредимая! Мне так больно смотреть на вас, я чувствую себя ужасно, просто ужасно! Из глаз девочки все-таки потекли слезы, прозрачные, блестящие. Тоука осознает, что никогда не видела, как Хинами плачет, та грустила, прятала лицо за густыми прядями, заикалась от страха и новых лиц, но быстро привыкла к ним привязалась, полюбила. Тоука никогда не смотрела на ситуацию с точки зрения Хинами, никто, если честно, не смотрел, даже, наверное, Канеки. Все они так или иначе думали, что заботятся о ней, но ведь и вправду, так и было, заботились, оберегали. Ведь она еще ребенок, не нужно ей спешить во взрослую жизнь, у нее ведь еще есть время. Есть те, кто готовы ее защитить. Есть детство, по крайней мере так думала Тоука, не замечая, что детство Хинами прошло ровно тогда, когда ее мать была убита куинке сделанного из кагуне пропавшего ранее отца… - Я хочу помогать вам, хочу быть полезной! Хочу ходить с вами за добычей, я тоже хочу на охоту! – Хинами выбежала за дверь, топот ее маленьких голых стоп по холодному паркету был слышен еще несколько секунд, прежде чем дверь ее комнаты закрылась с громким хлопком. Тоука должна была пойти следом, но она стояла посреди комнаты шокировано замерев, пустым взглядом впившись в пол. «Хочу на охоту!» «Хочу на охоту!!!» Бьется в голове, отчаянный крик, но голос этот принадлежит не Хинами, нет, этот голос семилетней девочки. Он эхом проносится в голове, то звенит, то шепчет, то кричит, отдается болью и такими же болезненными воспоминаниями, такой знакомый, родной… - Хочу на охоту! – отчаянно кричит Аято, сжимая руки в кулаки, синие омуты наполнены печалью и обидой. Глаза блестят от слез, но, Тоука помнит, тогда сестренка так и не заплакала, лишь стремительно выбежала из комнаты старшей, громко хлопнув дверью. *************** Здесь все темное, унылое и скучное, думает Аято, разглядывая потолок, потрескавшийся и такой же мрачный и сернистый, как и все вокруг. Они с Куроной и Наширо недавно вернулись с особо удачной охоты, убив несколько следователей, не получив ни одной раны и прекрасно наевшись. Аято, наконец, добилась чего хотела, выпустила скопившееся за все время напряжение и злобу, вслушиваясь в хруст ломающихся костей, болезненные крики и чуть ли не мольбы, что на нее не производили никакого эффекта, слабые должны умирать, и они умирают, а если бы были сильными не оказались бы в таком положении, но это же люди, беззащитные, глупые и надоедливые. Слабаки, априори не могут обладать силой. Холодное покрывало, недавно постеленное, еще совершенно чистое, впитывает в себя воду, стекающую с одежды и волос, как недавно кровь, покрывавшую чуть ли не каждый участок тела младшей Киришимы. Вот только из-за дождя не нужно будет выкидывать постельное белье, отстраненно замечает девушка, хоть какой-то плюс. Перевернувшись со спины на бок, Аято задумчивым взглядом осматривает свою комнату. Она небольшая, но из-за малого количества мебели и вещей кажется просторной. Она темная, не только по ночам, но и утром и днем, тогда когда солнце занимает свое место на небосклоне, в этой комнате господствует луна, всегда. Тяжелые портьеры никогда не раздвигаются в стороны, защищают полупустую комнату от лучей света, не пропуская ни одного. Так удобно, думает Аято, она как будто находится в собственном мирке, темном и мрачном. Пустом. И ничего больше не нужно, лишь темнота, в которой не будет видно проеденных дыр, чернильных борозд и самой Аято. Так удобно, думает Аято, это ее обитель, маленькое пристанище, где есть лишь она и осколки воспоминаний. Но это не дом, где есть не жалкие куски, а нечто целостное. Это не уют, а простое удобство. Эта темная комната никогда не заменит той, яркой, где Аято с каждым рассветом раскрывала шторы, заполняя теплом и светом свое жилище, где солнечные лучи тонули в мягком окрасе обоев, деревянном столике, где куча разбросанных вещей, книжек и игрушек, где не заправленная кровать тонет в ворохе разноцветных подушек, где на стенах картинки и рисунки, а на полу разбросанные платья и заколки, где на каждой полке теснится плюшевая зверушка, а гладкая поверхность низенького комода украшена ручками и карандашами, такими же блестящими и яркими как и все вокруг. И даже ночью здесь было светло, каждый уголок освещался мягким светом ночника, горели теплым, чуть желтоватым, глаза на мордочке маленького кролика. Горели ясно, ярко, прогоняя такую нелюбимую Киришимой темноту. Аято никогда бы не подумала, что ее комната может быть и такой, что ее цветной мирок, светлый и теплый может стать таким. Что свет от такого любимого девочкой ночника больше не осветит ее маленький мирок и не прогонит темноты, что сгущалась в углах, постепенно заполняя собой все пространство. Комната, в которой Аято живет сейчас, пустая и ненавистно темная, здесь лишь кровать для сна и маленькая тумбочка для одежды, которая уместится в нескольких небольших ящичках. Таких же серых, как и все здесь. А ведь если подумать, Аято никогда не нравился серый цвет. Слишком эфемерный, далекий, скучный и безликий. Раздражающе непонятный серый… Как небо осенью, как эта комната каждый день и как глаза того надоеды, проносится в голове Аято, отдаваясь в груди глухим раздражением на самодовольного гуля, которого она уже должна была забыть, потому что и так полно проблем, а думать о каждом встречном просто нет ни времени, ни желания. И все же в мыслях этот серый, то ли от стоящего перед глазами безликого помещения, то ли из-за ничего не выражающих глаз. Слишком холодный и мрачный цвет, чтобы быть светлым, но слишком мягкий для темного. Странный. Смешение черного и белого. Смешение двух противоположностей. Но все же не то и не другое. Непонятное, а потому, как и осень и эта комната, такое нелюбимое и раздражающее… Аято прикрывает глаза, расслабляя напряженные и немного болящие мышцы, чувствуя за плотной повязкой бинтов полностью сросшиеся кости, рассосавшиеся сгустки крови и мягкую поверхность заживших кожных тканей. Усталость сегодняшнего дня накатывает незаметно и утягивает в пучину сновидений всего лишь за несколько минут. На улице все так же штурмует непогода, воет шипяще ветер, бьется в окно сильный дождь. За окном лето, но так темно и холодно. За окном зажглись огни ночного Токио, виднеется свет, яркими точками фонарей по спящему городу, оттеняя силуэты высоких зданий. На небе мелкие крапинки звезд, их мало, но их мягкий, переливчатый свет прорывается сквозь тени густых темных туч. Аято спит на твердой кровати, на повлажневшей от воды простыне, просунув одну руку под голову, а второй зарывшись под подушку. Холодные пальцы обхватили твердую поверхность, маленького ночника, сжимая мордочку улыбающегося кролика, спрятанного от чужих глаз. На нем маленькие царапины и тонкие рубцы, лампочка уже давно сгорела, глаза зверюшки поблекли из-за стершейся краски, а от длинного ушка отвалился кусочек. Маленькому ночнику девять лет. И лишь два года он проработал, освещая комнату синевласой девочки своим мягким светом.