Immortals

Аято это задание не понравилось с того самого момента как оно было оглашено. Но почему именно она тогда еще не понимала, впрочем, как и сейчас. Ведь все продвигалось по плану и не было никаких отклонений, но что-то все никак не давало Аято покоя. Выработанные за столько лет инстинкты, более чувствительные органы восприятия из-за химера-кагуне и попросту самые обычные ощущения заполняли разум девушки стоп сигналами. Заставляя лицо в недоумении хмуриться, ведь все протекает как никогда благоприятно. Охраны действительно не так что бы мало, но на них всех вполне хватит нескольких гулей ранга S. Вызвать подкрепление они даже если и смогут, то помощи все равно не дождутся, Костюмы уже заняли свои места, готовые в любой момент перекрыть путь следователям к Лаборатории. Все еще живые ткани какухо, еле, но все-таки подающие сигналы Аято улавливает хоть и поверхностно, но для определения местоположения довольно ощутимо. И все бы ничего если бы не зудящее чувство, не дающее покоя, и яро нашептывающее, предупреждающее, что все пройдет не так гладко, как могло бы показаться. Чутье твердит об опасности, но кроме высоких заборов, плоской крыши здания и нескольких охранников, стоящих у главного входа Аято не видит ничего. Инстинкты вторят заполняющим разум нервозным мыслям. А что если засада? Или может быть следователи, решившие так не кстати нагрянуть в гости к своим соратникам? Но Аято отмахивается от глупых мыслей, какая разница? Бывало и хуже. Больше не обращает внимания на охватывающие ее ощущения и продвигается ближе к высокому ограждению, все еще скрываясь в тени деревьев, как и все остальные. Ей нужно всего лишь подать сигнал, но Аято все же не спешит. Своим инстинктам и ощущениям младшая Киришима доверяла еще с детского возраста. Ведь бывают ситуации, когда логика бессильна и приходиться целиком и полностью полагаться на чутье и инстинкты. Киришима замирает в нерешительности, прикусывая губу от раздражения. Внутренне радуясь, что на ней маска и остальные не видят ее беспокойно-нервного выражения лица. Аято сжимает пальцами, что обтянуты черными перчатками ствол высокого дерева, за которым она стоит, кора крошится под сильной хваткой, остаются неровные борозды от ногтей. Оглядывается на оттеняемые во мраке полной луной силуэты гулей. Понимая, что те пойдут в любом случае, наплевав на какова либо рода опасность. Ведь там, в этой бетонной камере пыток хранятся частички их убитых и замученных до смерти сородичей, там сотни изреженных скальпелем и тонким лезвием ножа тела их товарищей. Там их семьи, которых из-за полезности не стали убивать, обрекая их на мучения, и эксперименты как каких-то мышей. Там создаются оружия против их вида, там создают оружия из их вида, там сотни останков, которые теперь пользуют как хотят. Прекрасные кагуне, вырезанные из тел своих хозяев обрекаются на участь служить врагам, помогая истреблять собственный вид. Там они воруют их силу, их особенности. А она стоит здесь и медлит. - Начинаем. – уверенно командует Аято бросаясь вперед, из тени деревьев, выпуская побагровевшие, мутные от ярости крылья укаку. И плевать даже если уровень опасности выше, чем предполагалось, плевать на количество соперников и их мощь. Плевать на инстинкты и тревожные ощущения, откинуть их подальше, в самый затаенный уголок сознания, запереть, не слушать, не обращать внимания. Идти вперед, ни дав и шанса на то, чтобы и дальше вот так бесстыдно отбирать их силу, их мощь. Разрушить все что создавалось против их вида, чтобы все, что имело функцию их ослабить было уничтожено. Вкопано глубоко в землю. Сожжено. Забыто. Потому что отвратительно. Потому что не имея сил, они пытаются ослабить их. Потому что не имея сил, они воруют у них. ************** Кап… Кап… Кап… Тихий стук раздается в пустом помещении, отдается от бетонных стен, непрекращающимся эхом. Здесь темно и только на стоящий в центре деревянный стул падает свет, как будто освещенная единственным софитом сцена, на которой вскоре произойдет какое-то представление. Включается подсветка, и по краям импровизированной сцены появляются зрители, их картонные лица застыли в веселых улыбках, бумажные тела тонкие и помятые, качаются будто на ветру из стороны в сторону. Комнату наполняет смех, искаженный как будто помеха в старом телевизоре, такой же картонный, как и их владельцы, вот только губы-прорези не двигаются, застыли в гримасе веселья, а смех наполняет комнату, становясь все громче. Жутко. Стул в центре так называемой сцены и картонные тела – единственные вещи на которые падает свет, остальное же утопает в темноте и кажется, что и бетонные стены вспышка фантазии, потому что растворились в чернильной гуще, а тьма стирает границы своего владения, заполняя собой все. Ни разглядеть ни конца, ни начала, зато прекрасно видно центр. Страшно. Зрители-картонки не исчезают, веселый смех эхом отражается от стен, вот только не затихает, а пустое место на стуле вскоре кто-то занимает. Она появляется на сцене, так же резко как происходит яркая вспышка падающей звезды на ночном небосклоне. Вот ее нет, вот она появилась, вскоре растворяясь. Но тот, кто сидит сейчас на стуле не исчезнет, не сможет уйти. Она не звезда в пространстве невесомости и даже не обычная вспышка. Она всего лишь человек. Больно. Исхудалые руки бледные, с рельефами костей под сухой кожей, с острым, слишком сильно выпирающим изгибом локтя, с тонкими кистями, которые обхватывают тяжелые кандалы. К веселому смеху прибавляется звон железных цепей. Становится громче. Эта какофония звуков вселяет ужас, пугает. Женщина в изодранном, когда-то бывши белом платье, но теперь ткань украшают кровавые разводы, багровые - старые и ярко-алые, еще совсем новые. Зрители-картонки улыбаются неровными прорезями-губами. Смеются, хохочут надрывно. Как если бы показывали что-то очень смешное. Но там всего лишь женщина, прицепленная кандалами к стулу. Костлявая, сгорбленная фигура освещена ярким светом софита. Она на сцене. Она – представление. Она окровавлена и измучена. Ей уже даже не больно. У нее улыбка-прорезь и картонный взгляд. У нее лезвием на лице выведена, от уха до уха, широкая, кровавая улыбка. У нее в серых глазах пусто, ни блеска, ни жизни, лишь блеклый серый картон за место радужки. Голова надломлена вбок слишком сильно, и кажется, одно неровное движение, и та свалится с шеи, покатится по полу. А еще она смотрит, смотрит прямо, не моргая, не отводя взгляда. Смотрит с застывшей на губах кровавой улыбкой. Пристально, как будто и вправду видит, наблюдает… Канеки подрывается с кресла, широко открывает глаза и судорожно вдыхает воздух. Легкие горят, ожидая спасительного кислорода. Кену трудно представить на сколько именно он задержал дыхание, пытаясь проснуться. Но это, как и всегда - помогло. Лихорадочно оглядывает комнату, пытаясь убедить себя, что это не то темное помещение с водой, капающей из сломанных труб, что он в своей комнате, в Антейку. Что он в безопасности. Что все, что тогда произошло уже давно закончилось. Помогает не очень, но ринкаку, что вот-вот уже готово было вырваться медленно перетекает в пассивную форму. Он повторяет цепочку из вдохов и выдохов, пытаясь выровнять дыхание, расслабить судорогой сковавшиеся мышцы. Пальцы на руках подрагивают, и он сжимает ладони. Снова оглядывая свою комнату, Канеки находит скинутую на пол его резким пробуждением книгу, что до этого, видимо, покоилась у него на коленях, и которую он читал перед тем как заснуть. Поднимает толстый переплет, приглаживая развороченные листы все еще подрагивающими пальцами. Сердце стучит все так же гулко, дробью отдаваясь в висках. А серый, пристальный, но мертвый взгляд не хочет покидать сознание. Прошло столько лет. А все еще страшно. Все еще больно. Аккуратно засовывая книгу в отверстие из стоящих вряд на полке других литературных произведений Канеки задумчиво щелкает пальцами – это всегда помогало на чем-то сосредоточиться. Не громкие щелчки концентрировали внимание на чем-то одном, не давая мыслям разбрестись по закоулкам сознания или же наоборот - смешаться во что-то невразумительное. Этот сон, нет, это извращенное ужасом и собственным сознанием воспоминание не преследовало его уже достаточно долгое время, а точнее две недели, но если учесть, что еще несколько лет назад он с распахнутыми глазами и немым криком, задушенным где-то в горле, чтоб никто не проснулся, не узнал, просыпался каждую ночь, то эти четырнадцать дней действительно очень долгий срок. Канеки и не надеялся, что кошмары пройдут, возможно сон организм и может забыть, но вот воспоминание, отпечатавшееся глубоко в сознании и на собственной психике – никогда. Парень бросает взгляд на настенные часы и присаживается обратно в кресло, прикрывая глаза рукой, и откидываясь на спинку. Уже полночь, в Антейку тихо также, как и на улице. За окном шелестят ветви деревьев - приятный и успокаивающий звук. Вот только сегодня он вряд ли снова сможет заснуть. Бледные пальцы все еще щелкают суставами с периодичностью в две секунды, а серые глаза медленно прикрываются, пытаясь воспроизвести каждую деталь сегодняшнего сна. В этот раз что-то поменялось. Тот момент снился ему бесчисленное количество раз, в самых различных ракурсах, и даже цвете, но не меняя своей сути и общей картины происходящего. Тем не менее Канеки понимал, сегодняшний отличается от других снов и даже от собственных воспоминаний. Все ощущения, вплоть до животного ужаса и отчаяния полностью идентичны с эмоциями, что он ощутил в тот день. Темнота вокруг действительно казалась ему безграничной, а центр комнаты – единственным освещенным местом. Единственным, на что обращало внимание его измученное сознание. Что выделялось из всего остального. И как тогда – это напоминало представление. Зрителем, которого был лишь он один. Вот только одна деталь все-таки разнилась с этим утрированным клочком воспоминаний, что ему приснился. И Кен находит несоответствие. Резко открывает свои серые глаза. Пальцы перестают щелкать вместо этого впиваясь в узкие подлокотники кресла. В тот день, в тот момент мама на него не смотрела… **************************** Аято цыкает раздраженно, зажимая сквозную рану на левом плече и вновь сворачивает налево в этом дурацком лабиринте коридоров. Небольшое, но глубокое повреждение не хочет никак затягиваться, а кровь, что резво оттуда течет впитывается в черный балахон. Рана отдается неприятной болью по нервным окончаниям и острыми вспышками при неаккуратном движении левой рукой. RS-клетки в этом районе ослаблены, а потому регенерация так медлительна. Один из особо прытких ученых перед тем как Аято свернула ему шею выстрелил в нее зарядом Q-пули. Единственные пули, способные пробить плоть гуля, так как они покрыты слоем расплавленного кагуне. Их разрешают использовать лишь следователям, а потому Аято была несколько удивлена, увидев его у сотрудника лаборатории. Хотя и это тоже вполне естественно. Они ведь сами изготавливают это оружие, почему бы не оставить себе немного. Пригодилось, хоть и не спасло. Огнестрельное оружие было спрятано под рабочим столом личного кабинета, в который гуль и направилась, благо она успела уклониться в сторону и выстрел направленный ей в грудь в итоге пробил плечевую кость. Кроме этого Аято больше не получила никаких ранений, да и на остальных она не заметила серьезных повреждений. Не считая Хару и Шитоку. Те тоже получили несколько зарядов Q-пуль, но повезло им меньше – девушка была ранена в бедро, а парень в живот и судя по обилию крови, стекающей по балахону, был задет внутренний орган. Сейчас оба гуля находятся у входа, в случае, если кому-то удалось сбежать они перехватят беглеца и убьют. Остальные разбрелись по секторам маленькими группами, некоторые и вовсе пошли одни, Матасака направился на первый подземный этаж, Хооруго с Братьями Бин на второй, Курона и Наширо на самый последний - третий. Здание также имело несколько корпусов. В самом дальнем и находилось хранилище. До него осталось пол пути. Аято ускорилась и теперь бежала впереди. Кровавые крылья укаку искрились, вспыхивая багряным, за спиной девушки, впрочем, как и подол широкого черного балахона, что отправляясь на задание одевали все члены Аогири, исключая Джейсона, Курону и Наширо. Бегущая рядом Миза активировала свой кагуне, атакуя нескольких охранников с огнестрельным оружием в руках, тройное лезвие разрывает на части преграды, вставшие у них на пути. На Мизе ее маска, вытянутой трехгранной формы, напоминающей рыцарский шлем, а на глазах черная сетка, но Аято даже через нее способна определить, что чувствует Кусакари. Нетерпение. Раздражение. Предвкушение. Миза вырывается вперед, атакуя каждого кто встанет у нее на пути, разрывает тонкими лезвиями и бежит дальше, за ней Аято, посылая бесчисленные кроваво-красные на тех, кто находится на верхнем уровне. Кристаллизованные снаряды не хуже пуль вонзаются в плоть, прорывают мясо, а особо крупные дробят кости. При очередном повороте показывается проломанная Мизой дверь и за ним очередной длинный, белый коридор, бывший белый, так как теперь белесые стены украшены красными разводами, кровавыми ошметками, на полу та же картина - кафель покрыт телами и частями тела, где-то выглядывает белый рукав медицинского халата, а где-то рабочая униформа охранника. Уголок губ Аято неизменно ползет вверх. Все продвигалось более чем нормально, можно даже сказать - хорошо. Гули действовали точно по плану. Каждый находился на своем месте и выполнял отведенную ему роль. Лезвия уже убили половину персонала, а с большей частью охранников разобрались еще у входа. Людей в здании осталось совсем мало. Аято с Мизой продвигались ко второму корпусу, где и находилось хранилище, в котором хранились все живые материалы. Какухо Норо был там, без сомнений. Но частицы какухо Джейсона она чувствовать перестала… Длинные коридоры, вымазанные в крови, Аято даже не нужно было прислушиваться, чтобы понять где Миза, просто идти по свежей кровавой дорожке. Алые разводы украшали лабиринт проходов, лестниц и ряд стеклянных дверей, по правой стороне. По состоянию тел, лежащих на полу и форме их ран не трудно догадаться, что здесь развлекался Шикорае. Аято наконец догоняет низкорослую фигуру в слишком широком для ее комплекции балахоне. Миза стоит возле большой двери, та такая же белая, как и все вокруг. Похоже на больницу, так же пахнет спиртом и фенолом, но сейчас специфический запах химии разбавляет острый аромат витавшей в воздухе крови, от этого уже не так противно. Ассоциации данного места с больницей невольно заставляют Аято презрительно поморщиться. Это скорее одна огромная пыточная камера, и склеп, разумеется. - Я не чувствую какухо Ямори, ‒ говорит Аято, она проводит рукой по холодной поверхности двери. Пытаясь определить степень опасности, если сейчас выбьет дверь. Ведь, когда Хооруго, не введя пароля в системную панель, просто пробил лифт, ведущий на нижние этажи, стоявшие под напряжением баки с CRC-газом, прикреплённые к стенам активировались, сам Хооруго ввиду своей прыткости успел отскочить на безопасное расстояние, а вот стоявшие рядом с ним гули были парализованы. И больше не могли участвовать в операции. Там лифт, ведущий на нижние этажи, а тут дверь, открывающая хранилище. Уровень защиты несомненно выше. Аято прислушивается к тишине, что проносится по длинному коридору, слышит звуки борьбы с нижних этажей. - Я за этой дверью вообще ничего не чувствую, ‒ чуть глухо донеслось из-за маски. Миза знала о чувствительном обонянии Аято как обладательницы химера-кагуне. Но мысль, что та не чувствует запах Норо-самы, болезненным оседает где-то в груди, заставляя губы раздосадовано поджаться. Миза готова замахнуться кагуне, чтобы пробить дверь, отделявшую ее от единственной частички, неизвестно еще оставшейся ли от уничтоженного тела, от прекрасного в своей силе и отчужденности одного из лидеров. Киришима подходит ближе к двери, чуть ли ухом к нему не прикладываясь. В груди неприятным шуршит чувство тревоги, а когда чуткий слух улавливает по ту сторону двери тихий, но довольно четкий тик, с каким обычно отчитывается время на бомбе в криминальных сериалах, тревога достигает нового уровня, заставляя тело напряженно подобраться. Того и гляди раздастся щелчок. Аято поворачивается к Мизе уже готовая предупредить о предполагаемой ловушке, но успевает только отклониться в сторону, чтобы обломки бронированной двери ее не задели. После того как Миза пробивает дверь и раздается этот злосчастный щелчок. Аято прикрывается крыльями укаку, прихватывая с собой и Мизу. А потому, когда на них обрушивается ряд Q-пуль из нескольких точек помещения сразу не все достигают своей цели, на пол пути сталкиваясь с кристаллизованными клетками, тем самым самоуничтожая друг друга. Аято шипит раздраженно, чуть болезненно, чувствуя, как достигшие кагуне пули прорывают живые ткани укаку, входят глубоко в плоть, но до Аято и Мизы так и не достают. Кусакари же осознав всю поспешность своих действий и их последствия решительно отклоняется от Аято, высовывая клинки из-под защиты укаку, те перетекают в более тонкую форму, удлиняются и стремительно направляются в сторону источников пуль. Аято сжимает руки в кулаки. Разозлено качая головой, сжимает зубы, чувствуя все новые и новые раны, пули в плоти своего кагуне. Ситуация опасна и больно уже слишком сильно, а потому Аято, наконец, активирует коукаку. Пользоваться двумя кагуне сразу эффективно - бесспорно, но довольно проблематично. Слишком много энергии тратится, слишком много сил уходит. Да и новость, что она обладатель химера-кагуне внесет свою лепту в ее будущем существовании. Конечно же, негативную. За спиной медленно появляются два узких отростка с темнеющими краями, к концу они расширяются и плавно перетекают в удлиненные серпы с ребристыми лезвиями, которые при ударе несомненно оставят глубокие рваные раны. Они, как и клинки проходят защиту укаку со стремительной скоростью отражая большую часть пуль, те отскакивают от широких лезвий не способные пробить высокую плотность сконцентрированных там RS-клеток, оставшуюся часть пуль берут на себя вылетающие из укаку кристаллы. Когда Миза наконец уничтожает все центры, выпускающие пули, Аято втягивает химера-кагуне, чувствуя себя полностью высушенной. Огромное количество клеток, что она выпустила и еще столько же, что она потеряла регенерируя глубокие раны в кагуне оставили ее без сил, Аято тяжело опустилась на усыпанный останками двери и своей же кровью кафель, устало откидывая голову назад и прикрывая глаза. Рядом стоит Миза, переполненная противоречивыми желаниями. Одно тянет ее в помещение к заветному и долгожданному, другое к руководителю искупить ошибку и как-то помочь. - Да иди уже, ‒ прерывает ее внутренние скитания Аято и Миза благодарно поклонившись скрывается в помещении. Аято сидит на полу и думает, что Миза вполне сама разберется с уничтожением хранилища вместе с его содержимым. А потому заинтересованно поворачивается в сторону лежащего в той стороне коридора трупа. Совсем свежий, видимо получил глубокое ранение и из-за отсутствия какой-либо медицинской помощи умер, но совсем недавно. Аято уверенно тянется в его сторону. *********************** Тоука долго стоит возле двери в комнату Канеки, меряет тихими шагами пол возле двери, взволнованно закусывает губу и теребит тонкими пальцами длинную челку. Неуверенность в собственных действиях усиливается с каждой секундой. Вместе с иррациональным страхом и взволнованностью. Она уже в десятый раз прокрутила в голове все возможные варианты их с Кеном разговором, все свои ответы и действия. Но теперь, стоя у двери, она вдруг подумала, что все ее слова до ужаса нелепы и глупы, по крайней мере так считала сама Тоука. Зачем она пришла ночью, не могла что ли утром с ним поговорить? Или днем, или вечером, но уж никак не за полночь, когда все уже спят, а город давно покрыла темная завеса, разлетаясь белесыми крапинками по небу, не тогда, когда комнаты в кафе освещены лишь мутным светом отпечатавшейся на небосклоне луны. Не тогда, когда так тихо вокруг и темно. Тоука хватается за рукав ночной пижамы, щеки вспыхивают от непонятного рода смущения, эта не та стеснительность с которой она украдкой посматривала на парня, это что-то другое, что-то, что поджимает пальцы на ногах, что-то, что усиливает дробь сердца в висках, что-то, что скапливается теплом внизу живота. Что-то запретное. Уже готовая улепетывать от сюда с такой скоростью на какую она только способна Тоука останавливается так и не сделав шага. - Твои пыхтения за дверью довольно громкие, если ты пыталась не выдать своего присутствия - ты провалилась. – отвлеченная внутренними скитаниями, поглощённая каким-то странным чувством она не сразу заметила, как дверь тихо отворилась и в проеме показалась белесая макушка, что тонкими прядями отпечаталась в общем темном фоне комнаты. Тоука вздрогнула приходя в себя, все еще смущенная непонятным чувством внутри она неуверенно вскинула взгляд на Канеки, радуясь, что в темноте ее щек не разглядеть. - Я, - неуверенно протянула Киришима, и, какая неожиданность, забыла все свои заученные на зубок слова и ответы. Взгляд чуть скосился влево, а мозг девушки лихорадочно придумывал причину столь позднего визита. - Зайдешь? – приглашающе отворив в сторону дверь Канеки с легким интересом наблюдал за вновь покрасневшей Тоукой, цвет щек девушки конечно было не разглядеть, но достаточно было увидеть в волнении подрагивающие пальцы, которыми она вскоре вновь уцепилась за чуть мятый от постоянного сжатия подол кофты, бегающий зрачок и звук шестерёнок с которым ее мозг придумывал последующие слова. Канеки казалось, что их он слышит даже четче, чем ускорившийся пульс Тоуки. Девушка же кивнув, молча прошла в комнату. Занавески были широко раздвинуты в стороны, из-за чего свет луны падал почти на всю комнату парня, окрашивая ее в неяркий светлый. Кровать была заправлена, значит Кен не спал с удовлетворением замечает Тоука, она его не разбудила. Канеки проходит вслед за ней и с тихим щелчком комнату окутывает мягкий желтоватый свет настольной лампы, парень регулирует яркость с помощью ролика и свет становится мутнее. Тоука присаживаясь на стоящее подле окна кресло не знает, что сказать, а потому озвучивает первый пришедший к ней в голову вопрос, учитывая обстоятельства он был даже уместный. - Что делал? – спрашивает, как можно более непринужденно, кидая взгляд на заправленную кровать, на покрывале не было ни морщинки, а потому можно смело предположить, что на ней даже не лежали. - Смотрел на небо, вглядывался в звезды, ‒ медленно подходя к окну проговорил Канеки, голос его был текуч и расслаблен. Это не то жалкое спокойствие, что пытается сымитировать Тоука, настоящее, он сам как один большой сгусток умиротворения и безмятежности. Это нельзя сыграть. Но Тоука уверена, Канеки никогда не играет. Притворяться и юлить не в его стиле, - искал созвездия, вслушивался в твои сопения за дверью. Тоука вскинулась возмущенно на кресле, готовая с этим поспорить. Серьезно, это не могло так выглядеть! Но наткнулась на точеный профиль, освещенные луной белесые пряди и уголок губ, что медленно пополз вверх. Канеки Кен, молчаливый мальчик с кипой толстых заумных книжек, с холодным взглядом - сканером, пробивающим в самую душу. Тощий и невысокий. С седыми прядями и бледным лицом. С тонкими кистями и длинными пальцами. Слишком спокойный, отчужденный. Сдержанный. Как будто лишенный с рождения всякого рода эмоций кроме тех, что непробиваемо холодного цвета. Без вкуса и запаха. Канеки Кен, что протянул ей руку не смотря на грубость, Канеки Кен, что не влезая в душу мог принести покой и безмятежность, просто сжав своими длинными пальцами плечо. Холодный и безэмоциональный с виду, но очень добрый и отзывчивый внутри. Тоука не думала, что из того нескладного, тонкого мальчишки может вырасти высокий парень, с широким разворотом плеч, и рельефами мышц под хлопковой тканью рубашки. Тоука не думала, что тот вырастит таким красивым и сильным, но все равно безвозвратно влюбилась в него. - Ты хотела о чем-то поговорить, ‒ не вопрос, утверждение, но специально сказанное больше в вопросительной форме. Дает время собраться с мыслями и, если что отступить назад, сказав, что просто хотела проведать потому что волновалась – понимает Тоука. Но она больше не собирается медлить и так слишком долго тянула. Собравшись, Киришима уверенно подняла голову, всматриваясь в серые глаза, повернувшегося в ее сторону парня. - Да, хотела. И… давно, но теперь думаю, ‒ Тоука медленно встает с кресла, держась за жесткие подлокотники. Выравнивается в полный рост. Не смотря на то, что они ровесники Канеки ожидаемо чуть выше, и макушка Тоуки доходит ему почти да носа, а потому девушке приходится немного приподнять голову вверх. Тоука старается дышать через раз, потому что сердце стучит все чаще, гоняет кровь по организму, ладони начинают потеть. Киришима с удивлением замечает, что еще никогда ее лицо не было так близко к лицу Канеки, – что слова ни к чему. Она делает еще один осторожный шаг в его сторону, придвигаясь ближе. Кен ее не отталкивает, просто смотрит чуть удивленно и это подкупает, становится не так страшно, уверенности все больше, но стук сердца уже где-то в глотке отдается. Тоука тянется выше. Взгляд с серых глаз на бледные губы. Пульс стучит в висках, в груди - везде, громко. Чем ближе приближается Тоука, тем чаще становится взволнованная дробь. Когда чужой рот приоткрывается, чтобы что-то сказать, Тоука, наконец, прижимается к теплым, бледным губам. Очередной стук сердца оглушает. ********************** Аято удовлетворенно отталкивает от себя труп мужчины в униформе, рана на плече затянулась еще на середине ее трапезы, сейчас девушка чувствует, как циркулируют в крови RS-клетки и притупляется, затем и вовсе растворяясь боль в районе какухо. Как легко тело, полное сил, наконец, поднимается с кафеля, замызганного кровью. Аято стирает с лица потеки чужой крови, слизывает алые пятна с губ и надевает маску не поднимая головы. Она видит направляющуюся к ней Мизу, у той в руках небольшой бокс, она прижимает его к телу как святыню, держит аккуратно, но очень крепко. И Аято даже на секунду кажется, что Миза не отдаст его даже Лидерам. - Какухо Джейсона? – спрашивает Аято, хоть и знает ответ, услышав тихое «его нет», не удивляется, лишь хмурится раздосадовано. Его отсутствие в хранилище значит, что куинке из него уже сделали. И сейчас он скорее всего на проверке. А где именно проверяют новые куинке? Для этого нужна большая территория и изоляция. Аято вспоминает чертеж здания. На основном уровне лаборатории и кабинеты. На первом подземном этаже камеры испытуемых. На втором связующий центр с главным департаментом. Кабинеты видеонаблюдений и прочее. Дальше идет самый последний ‒ третий. Тренировочный полигон. Куинке там, без сомнений. – Кто из наших на третьем этаже? Аято резко развернулась в сторону Мизы. Отсутствие какухо Джейсона вызывает у нее ровно те же ощущения, что одолевали ее перед штурмом. Опасность. - Курона и Наширо, но они уже должны были закончить. Аято кидает взгляд на циферблат часов, затем тонкий ремешок вновь исчезает в рукаве черного балахона. - Уже два часа, пора отступать. Свяжись с Костюмами, пусть доложат о ситуации. Я пойду на третий этаж, а ты веди остальных к выходу. – Миза хотела было что-то спросить, но передумала. В конце концов то, для чего она здесь теперь в ее руках и смысла тут задерживаться она не видела. Кивнув, Кусакари быстро скрылась в лабиринте кровавых коридоров. Аято же направилась к лестнице, та находилась справа от хранилища и вела в подземные этажи. Аято была уверена, что Курона и Наширо до сих пор там. Не знала с чего бы им там еще ошиваться, обычно сестры быстро заканчивали свою работу, но была уверена, что те на полигоне. Преодолевая лестничные пролеты один за другим чувствовала, как растет внутреннее напряжение. Как ощущение опасности, притупленное и спрятанное вновь набирает обороты, мешая сосредоточиться. Достигая нужного этажа, переступая через обломки двери, ведущей в такой же лабиринт коридоров, только холодного, металлического цвета, ощущает витавший в воздухе запах крови. Не только человеческой. Аято проходит дальше, преодолевая коридоры. Что-то заставляет ее идти быстро, торопливо. А еще предельно тихо. Затаив дыхание Киришима проходит каждый поворот и вскоре выходит на широкое помещение, огромный зал с высокими потолками – тренировочный полигон. В центре несколько валунов, подходя к ним Аято ощущает резкий химический запах, смешанный с запахом кагуне. Понимание холодящим оседает где-то внутри, заставляя кончики пальцев мелко дрогнуть. Не так давно бывши целым валун сделан из особого материала, так еще и пропитан расплавленным кагуне, и все же это не помешало прорубить его на куски. А в том, чем именно рубили Аято почему-то не сомневалась. Запах куинке все еще витает в воздухе и отчетливо пахнет Ямори. Киришима отходит от центра зала и идет в сторону еще одного выхода, туда куда ведет тонкий шлейф бывшего какухо. Его испытали совсем недавно. Значит тут были следователи. Поскольку Аято еще не нашла трупа ни одного следователя, можно смело предположить, что в здании ходит живой обладатель кунике, скорее всего, даже несколько, а учитывая то, что их не дают кому попало и то, что куинке сделан из какухо Джейсона 13-го района и может с легкостью прорубить особый материал, смазанный расплавленным кагуне толщиной в полтора метра, ситуация принимает совершенно другой оборот и уверенность в том, что задание выполнено блестяще тает довольно стремительно. А точнее с каждым шагом по темному коридору. Аято ощущает запах крови сестер на третьем повороте, на четвертом она находит на полу отрубленную руку Наширо. Тогда то и исчезает полностью уверенность в ситуации. Аято сжимает зубы стремительно переходя на бег. Туда откуда все гуще и гуще пасет кровью сестер. Раздражение становится сильнее, когда понимает, оттуда же доносится запах этого чертового куинке. А ведь она чувствовала, что все пройдет не так гладко еще в самом начале! Но нет же, ей нужно было игнорировать собственные ощущения и предупреждающие ее инстинкты, черт. Но действительно, от куда она знала, что в здании следователи пришедшие, как оказалось за оружием, от куда она знала, что самое опасное будет здесь? И все же она должна была допустить и подобный поворот событий и продумать соответствующие действия на такой случай. Но плана у нее не было. Лишь цель – найти Курону и Наширо и во что бы то ни стало забрать их от сюда живыми. Что ни говори, но лишаться этих сестер Аято была не готова. Она привыкла, что те рядом, составляют компанию, спасают от скуки, незримо поддерживают. Аято была уверена, они могут постоять за себя. Курона и Наширо достаточно сильные гули, но особенно сильны они, когда кооперируются друг с другом, координируя действия и комбинируя собственные атаки. Сестры способны как одновременно нападать, так и блокировать удары противника, понимая намерения друг друга и четко распределяя свои позиции в бою. Таким образом они способны с легкостью победить противника, что выше их на ранг. Так каким же должен быть этот гребаный следователь, что спустил с них столько крови, так еще и отрубил руку Наширо, раздраженно думает Аято, сжимая руки в кулаки. Она ускоряется, замечая, что коридор кончается, впереди сломанная дверь и звуки борьбы. Аято вбегает в помещение, резко останавливаясь, оценивает ситуацию так быстро, как только может. Сестры в самом конце помещения, судя по тому, что выход со стороны Аято они загнаны в угол. Курона прижимается к стене спиной, держит на руках окровавленную Наширо, по ее белому плащу из многочисленных ран обильно стекает кровь. Как и Курона она сплошь покрыта какими-то ножами, те торчат из руки сжимающую обрубок за место левой кисти. Засажены глубоко в грудь, плечи. Сама Курона выглядит не лучше, правая сторона лица залита кровью, маска давно сломана и валяется в обломках двери. У Аято нет времени рассмотреть противника так как она замечает блеснувшее зубчатое лезвие огромной косы. Вот что сделали из какухо Ямори, вскользь думает Аято бросаясь вперед. Киришима хватает обеих, уходя в сторону, прежде, чем широкое лезвие орудия их достигает, на том месте где недавно были сестры огромная дыра и обломки стены. Аято отходит на безопасное расстояние, активирует укаку в непроницаемую стену и, поворачиваясь к гулям, велит Куроне забрать Наширо и уходить. Та хмурит взволнованно брови, но слушается, кидая затравленный взгляд Аято за спину. Киришима продлевает барьер до самого входа прикрывая Курону пока та с Наширо на руках не исчезает в бесчисленных коридорах здания. Затем бьет по стене над входом и тот заваливает бетоном и обломками. Так он не сможет побежать за ними, а она от сюда все равно не уйдет пока не убьет его, решает Аято, рывком разворачиваясь к противнику, крылья укаку полыхают за спиной, приняв свои обычные размеры. Следователь к ее удивлению не спешит за убегающими. Следователь к ее удивлению вообще не похож на следователя. Перед ней не то пацан, не то девчонка, со светлыми волосами и красными швами на лице, шее и правой руке. Перед ней подросток в рубашке, штанах с подтяжками и красными тапочками. У Аято невольно глаз дергается, и голова в бок наклоняется. Из-за него столько проблем? Это он довел до такого состояния Наширо и Курону? Это он обладатель куинке за которым она сюда пришла? Это и есть следователь?! - Ушли, - расстроенно тянет парень, коса закинута через плечо, а рука прихватывает светлую прядь прокручивая ее через палец, - но с ними скучно, они ранены и ослаблены, я их позже убью. - будто найдя выход весело заключил парень. Прихватывая косу поудобнее он чуть наклоняется корпусом вперед, красными глазами впившись в гуля. - Сразу после тебя… Аято угрожающий шепот и маниакальный блеск в глазах не нравится совсем, но еще больше ей не нравится общая картина. Парень не нормальный – судя по виду, парень сильный – судя по Наширо и Куроне, парень садист – судя по произнесенным словам и тем же сестрам, в том, что у него был шанс убить их, Аято была уверена, но он этого не сделал предпочитая гнать их как мышек, а судя по взгляду он на голову больной психопат. С внешностью безобидного, немного странноватого ребенка. Теперь в рядах следователей и такие? С ним психолог вообще работал?! Аято резко уходит в сторону, когда парень в прыжке замахивается косой. Длинное лезвие крошит бетон в щепки. Киришима кристаллизует клетки и те бесчисленным потоком летят в следователя, но тот легко уклоняется от них рывками и быстрыми кувырками, как какой-то акробат, учитывая его комплекцию и наличие в руках огромной косы, которая без сомнений довольно тяжелая, выглядит это устрашающе. Аято сжимает зубы в раздражении и злобе, выпуская еще и еще, но ни одна так и не достигла его плоти, одни он обходит, другие просто отбивает своим массивным куинке. А еще он придвигается к ней, причем довольно стремительно. Аято отступает назад, медленно, шаг за шагом парень притесняет ее к стене, заводит в ловушку. Киришима осознает в какой ситуации оказалась, когда чувствует своим кагуне холодящий плоть бетон. Выпускает больше клеток, не позволяя приблизиться к себе. У парня улыбка становится шире, а взгляд темнее. У Аято в голове всплывает лицо Ямори, когда он пытает своих жертв, обычно именно с таким выражением лица он собирается сделать особенно больно. Аято сжимает руки, зло выдыхая, нет уж, она не позволит какому-то психопату вроде Ямори себя убить. Кагуне перетекает в защитную форму, со всех сторон окружая гуля, количество снарядов уменьшается, но размеры стремительно увеличиваются. Следователь с сумасшедшей улыбкой отбивает один за другим, иногда просто ловко уходя от удара. Аято поджидает момент, когда коса будет занесена для того чтобы отбить очередной снаряд и посылает особенно крупный в другую сторону. Насколько бы он ни был быстрым он просто не успеет ни увернуться, ни отбить, так как его коса сейчас направлена в совершенно другое направление. Аято улыбается мстительно, когда алый снаряд острым осколком впивается следователю прямо в бок и хоть он врезался в самый край живота, видно, что прошел достаточно глубоко. Боль от удара должна была замедлить его, а потому Аято сворачивает укаку обратно в небольшие крылья, направляется к парню, намереваясь отобрать косу. Часть ее задания состоит и в том, чтобы уничтожить этот куинке, но судя по всему у нее это не получится, так что она просто отдаст его Лидерам. Но опять же просигналившее в сознании чувство, заставляет ее резко остановиться на пол пути. Она вдруг осознает, подойдет к нему на слишком близкое расстояние – умрет. И оказывается права. Аято с удивлением смотрит как парень ни моргнув вытаскивает из живота длинный снаряд, вошедший глубоко в плоть. Алая кровь неровным отпечатком на белой рубашке. А на детском лице ни одного признака боли или хотя бы дискомфорта от дыры в боку. Дыра. Прямо в боку. А его выражение лица совсем не похоже на то, которое возникает у следователей с глубокой раной в животе. - Моя рубашка, ‒ раздосадовано тянет парень, оттягивая влажную от крови ткань. Грустное выражение медленно перетекает в другое. Угрожающее. Пугающее. У подростка ее возраста просто не может быть такого лица, думает Аято инстинктивно отступая на шаг. - Ты испортила мою рубашку…