Immortals

Кровь застилает глаза, капает, встает алой пеленой, стекая по щекам и подбородку. Рана на голове все никак не регенерирует, и, кажется, становится больше, глубже, разрастается по коже, открывая вид на гладкую поверхность черепной коробки. Глухой стук сердца оглушает, пульсирует где-то в виске, в глотке. Руки трясутся, ужасно болят кости, девушка чувствует порванные сухожилия, вены, мышцы – в них осколками впились десятки тонких клинков – куинке того следователя, чей тонкий, но быстрый силуэт скрыли стены бесчисленных коридоров. Куроне кажется, вот-вот и она упадет на пол, обессиленная, уставшая ‒ силы покидают ее так же быстро, как стекает алая жидкость из многочисленных ран. Упасть навзничь, теряя сознание ей не дает лишь дрожащая Наширо на ее руках. Белесая накидка в крови, а худое тело сестры изрешечено куинке-ножами, лезвия впиваются в плоть, а поверхность клинка, сделанная из особого материала не дает ранам регенерировать. Те глубокие, обильно истекают кровью. Бледное лицо Наширо и бессмысленный взгляд с широкой крапинкой зрачка заставляют Курону бежать быстрее, придают сил, не позволяя остановиться или замешкаться. - Все будет хорошо, Широ, подожди немного, еще чуть-чуть. – Курона прижимает окровавленное тело, обхватывая руками. Ей бы вытащить, наконец, ужасные орудия из плоти сестры, да только страшно, страшно, что стоит лезвиям покинуть раны, как из них вытечет вместе с жизнью кровь Наширо, ведь куинке сейчас единственная преграда нескончаемому потоку крови, лишь широкое лезвие, что по самую рукоятку сейчас в теле сестры останавливает алую жидкость, мешает той вытечь. Наширо начинает хрипеть, хочет что-то сказать, но из губ, окрашивая те в алый не выходит ничего кроме крови. Широ прижимается лбом к плечу сестры, хрипы становятся надрывнее, а начавший приобретать смысл взгляд вновь становится мутным, пустым и лишь на дне самой радужки плещется вся та боль, что чувствует сейчас Ясухиса. Кругом темные стены и холод, отдающий от бесчисленных лабиринтов-коридоров. Повсюду кровь и ошметки чего-то человеческого. Курона бежит вперед не обращая внимания на боль в ранах, на торчащие оттуда клинки и ужасную дробь в висках. Перед глазами стоит ухмыляющееся лицо того парнишки со швами на теле, десятки куинке, спрятанные под широкой рубашкой. Перед глазами та сцена, когда следователь с пугающе невинной улыбкой отрубает Наширо руку массивной косой. Перед глазами то, как в тело сестры, что пыталась ее защитить, входят широкие лезвия клинков, как поток багровой крови брызгами вылетает изо рта гуля. И как сгибаясь, кричит та от боли. Курона чувствует, как ее охватывает отчаяние, руки начинают трястись, худые плечи подрагивать, но уже не от боли или усталости, а от страха и паники. Тяжелое бессилие растекается по венам, чувство вины разъедает грудную клетку. Чуткий слух улавливает замедлившееся сердцебиение сестры. Курона закусывает подрагивающую нижнюю губу, теперь не только кровь застилает глаза, соленые капли стекают по щекам, смешиваясь с потоком алого, стекая по подбородку, каплями оседая на бледное лицо Наширо. Куроне слишком страшно чтобы понять, ‒ сестре требуется подпитка, регенерацию можно ускорить, дав ей пищу. Но опять же, страх того, что их еще могут преследовать и желание унести сестру как можно дальше из этого опасного места, не дает ей остановиться, гонит по лабиринтам коридоров. - Ку…рона… ‒ шепот совсем тихий, надрывный и из-за пульса, что стучит прямо в висках Курона не сразу его слышит. – Куро… остановись… Куроне страшно останавливаться, она не может ни на минуту задержаться в этом ужасном месте, тем более с истекающей кровью Наширо на руках. Но тихий и успокаивающий голос сестры понемногу приводит ее в чувства. Животный ужас и желание как можно скорее убраться от сюда больше не давят на сознание девушки. Курона останавливается посреди коридора, вглядываясь в лицо сестры, в измазанные свежей кровью губы, что сейчас неслышно что-то шепчут. - Покорми… ‒ не слышит, но видит, как губы произносят слова, двигаются еле-еле, а изо рта новый поток крови, ‒ меня… покорми, Куро… Курона смотрит на бледное лицо и алым росчерком, отпечатавшиеся на белесом полотне кожи кровавые губы сестры, понимает наконец. С самого начала… Она должна была сделать это с самого начала, дать пищу, чтоб тело Наширо наполнилось силой, вытащить клинки, давая ускорившимся RS-клеткам регенерировать раны, дабы срослась наконец плоть, прикрывая гладкую поверхность костей и внутренних органов. Но в панике Курона все сделала по-другому, страх мешал ей мыслить здраво, путал мысли, в итоге девушка бежала от мнимой опасности, которая давно осталась позади, а животный ужас перекрыл здравый смысл. - Прости… прости… ‒ шепчет лихорадочно, не отпуская сестры присаживается на холодный пол, спиной опираясь о стену одного из коридоров. Из-за эмоций, что обуревали ее сознание она чуть было не потеряла сестру, ‒ Наширо могла умереть прямо у нее на руках, а она бы даже этого не заметила, продолжая бежать вперед, спасаясь от несуществующей опасности, гонимая фантомным страхом, что растворился далеко за спиной. Пытаясь спасти Наширо она все делала совершенно не правильно и чуть было не лишилась сестры. - Давай, Широ… Иди ко мне… ‒ Курона прихватывает дрожащей рукой затылок сестры, аккуратно придерживая голову. Прижимает чужое лицо к не скрытому плотной тканью плаща плечу, чувствуя хриплое дыхание, ‒ ешь, Широ, ешь… Холодные губы касаются кожи, оставляя алый отпечаток, правая рука отпускает пострадавшую конечность, переставая сжимать обрубок левой кисти, касается плеча Куроны, обнимая, а тонкие пальцы впиваются в кожу также сильно, как и зубы вгрызаются в мягкую плоть на плече сестры. Куроне не больно, Куроне абсолютно не больно, она улыбается легко и нежно, зарывается пальцами в волосы Наширо и, пока та, занятая трапезой не замечает ничего во круг, вытаскивает один за другим широкие лезвия из тела сестры. Курона больше не боится, что та может умереть от потери крови, теперь нет. Наширо ест, а ее раны зарастают, регенерируются повреждения, сломанные кости срастаются, встает каждая на свое место. Курона обнимает сестру, дрожащими пальцами переплетаясь с пальцами Широ на левой руке, кисть которой заново отросла. Они с Наширо близнецы – самый редкий вид гулей, так как в таких семьях дети, родившиеся в одной утробе настоящая редкость. Гули-близнецы могут питаться плотью друг друга, и в отличие от других своих сородичей мясо собственного собрата не кажется им мерзким или просто неприятным на вкус. Такие гули, питаясь своим близнецом получают намного больше энергии и силы, чем от плоти человека. Гули-близнецы своего рода каннибалы, так как считаются существами, которые питаются собственным видом. Гули-близнецы на середине своей жизни, если, конечно они до нее доживают, способны мутировать, развивая аномальный вид кагуне и чем чаще они питаются своим близнецом, тем раньше может мутировать их тело… ****************************** Прохладный ветер с тонким свистом проносится по парку, срывая с деревьев листья, раздувает в стороны пестрые шарики, что продает женщина, стоящая у фонтана. К разноцветным изделиям тянутся дети, как мотыльки на горящий в ночи огонек. Тянутся настойчиво, пухленьким пальцем тыча в пестрые оттенки, утягивая в след своих родителей. - Мам, смотри какие красивые! Тонкая дорожка аллеи усыпана лепестками сакуры, с двух сторон окруженная прекрасными, нежно-розовыми деревьями. Японская вишня сейчас находится в самом расцвете, покрывая землю своими прекрасными украшениями, а тонкий свистящий ветер разносит те по округе, вплетая нежно-розовое в локоны проходящих мимо людей. Идущая по алее женщина поворачивается в сторону, куда указывает тонкий пальчик ее ребенка, готовая увидеть там маленькую толпу других детей, что неплотным слоем окружили продавщицу надувных шаров. Но ее сын указывает вовсе не на пестрые округлые шарики, серые глаза с восхищением оглядывают маленький пруд, на котором во всей своей красе плывут и качаются от волн кувшинки лотоса. - Вот как, хочешь, мы пойдем, посмотрим поближе? – нежно улыбаясь маленькому мальчику спросила женщина. Ее такие же серые глаза с любовью вглядываются в лицо своего ребенка, а длинные пальцы зарываются в черные, гладкие локоны. Точно такие же, но намного длиннее развиваются у женщины за спиной, чернильным пятном отпечатываясь на фоне белого платья, струятся по спине мягкими волнами, чуть развиваются на ветру локоны, как и подол белого платья. - Очень хочу, ‒ радостно улыбаясь произносит мальчик, переводит взгляд с пруда на свою маму, улыбается еще шире, сжимая в своей маленькой ладошке ее тонкую кисть, получая в ответ такую же полную любви улыбку и мягкий, нежный взгляд таких же серых глаз. - Тогда пойдем, – весело произносит женщина. Они сворачивают с аллеи, идя по тропинке. Переступают невысокий бордюр, выходя на тротуар. Пруд находится на самом краю парка, окруженный деревьями и тонким слоем тишины. Женщина с сыном проходят мимо ларька с шариками, обходя деревянные скамейки с неплотными зарослями кустов позади. Приближаются к тому самому пруду. Гул из детского смеха и перелива голосов сменяется тишиной и тонким свистом ветра. Мальчик проходит вперед, и женщина послушно отпускает его руку, наблюдая как ее сын осторожно присаживается у самого края, восхищенно рассматривая водные цветы. На белых лепестках прозрачными крапинками застыли капли воды, аккуратные кувшинки покачиваются в такт волнам, что гонит легкий летний ветер. - А ты знаешь, что лотос может жить даже после своей смерти? ‒ присаживаясь рядом с сыном спрашивает женщина, с легкой улыбкой наблюдая за медленно плывущим цветком. - Жить после смерти? Но так же нельзя, мам. Ты же сама рассказывала, что, то что засыпает вечным сном больше не может проснуться. – чуть недоверчиво протянул мальчик, оглядываясь на маму. Женщина ласково улыбается сыну. Легким чуть вдумчивым взглядом снова всматриваясь в цветок. - Есть вещи, которые после долгого сна способны проснуться вновь, становясь еще более красивыми. - Как бабочки? – восхищенно спрашивает ребенок. Женщина ласково смеется и зарывается пальцами в темные волосы сына. - Да, Кен. Как бабочки. Мальчик вновь смотрит на белесые лепестки цветка и его взгляд наполняется, кажется, еще большим восхищением. Женщина любовно перебирает мягкие пряди, легко улыбаясь. Ее сын такой умный мальчик, понимающий и чуткий. Очень любознательный и смышлёный. В отличие от многих своих сверстников так любит реальный мир, а не тот, что за экраном компьютера или телевизора. - Знаешь, твой папа, наконец, выкупил, то помещение о котором так долго грезил. Он хочет сделать там кафе. Маленькое и уютное гнездышко, в которое сможет прийти каждый. Здорово, правда? Ответ Кена прервал звонкий смех, обладателя которого поблизости не было видно, но что с каждой секундой становился все громче, заглушая собой легкий свист ветра и шелест листьев стоящих неподалеку деревьев. - Поймай меня, поймай! – весело кричит девочка, выбегая из лесной чащи, отодвигая ветви кустарника тонкими ручками, с противоположной стороны пруда. Острые коленки, не скрытые расклешенной юбочкой чуть ободраны, видимо при падении, но малышка совершенно не обращая внимания на ссадины резво несется вперед иногда оглядываясь за спину. За ней, отодвигая в сторону ветви того же самого куста, выбирается чуть запыхавшийся молодой мужчина. Видимо ее отец, так как сходство во внешности было просто поразительным. Малышке на вид года четыре, но это нисколько не мешает ей сжав руки в кулачки нестись вперед, юрко улепетывая от рук отца, что уже не в первый раз почти поймал девочку, но та в самый последний момент ускользала прямо из рук, как мокрая рыбка, напоследок хлестанув по лицу хвостом. Волосы дочери, завязанные в два высоких хвоста и вправду, будто издеваясь, каждый раз лепили ему колкую пощечину. Девчушка замечает сидящую у края пруда парочку и пакостно улыбаясь, прибавляет к своему бегу скорости, чем не мало удивляет свидетелей данного забега и собственного отца, чья безысходность в глазах догнать маленькую бестию расплывается на дне синей радужки и, кажется, достигает степени полного отчаяния. - Я в домике! – резво прыгая за спину к сидящему на траве мальчику, что оказался ближе, чем его мать, решительно произнесла девочка и, полностью уверенная в правилах игры, с самым серьезным видом на которое только способно было ее детское лицо с пухлыми щечками и вздернутым носом добавила: ‒ Ты не можешь меня поймать! Удивленный Кен стремительно краснеет, чувствуя, как вцепилась маленькими ладошками ему в плечи девчонка. Его мать, сидящая рядом, наблюдая за этим представлением весело хохочет, видя, как решительно выглядела маленькая проказница и каким смущенным столь близким контактом с резвой незнакомкой был взрослый по сравнению с девчушкой Кен. Ее сын всегда был очень нерешительным и стеснительным. Ему было постоянно неловко, когда его обнимали знакомые его отца или матери, он краснел даже тогда, когда внимание к нему превышало лимит допустимого, коим был один или два человека. А тут совершенно незнакомая ему девочка вдруг вот так вот хватает его и прижимается к спине, тонкими, но удивительно сильными для ее возраста и комплекции пальцами впиваясь в плечи. Запыхавшийся отец подбегает к ним, стремясь восстановить сбившееся от такого забега дыхание, выдавливает, извиняющим взглядом окидывая потревоженную его дочерью пару. - Вы уж извините нас, мы, наверное, доставили вам неудобства… - Нет, что вы, все хорошо, ‒ все еще посмеиваясь проговорила женщина, наблюдая как Кен осторожно пытается отстраниться, а девчушка тянет его обратно к себе, не желая расставаться с «домиком», ведь если она не будет в нем, то тогда отец, получается, выиграл. ‒ У вас очень милая дочь. - И не говорите, ‒ несчастно тянет мужчина, устало присаживаясь на траву рядом. Женщина улыбается весело и вновь переводит взгляд на девчушку. - Как тебя зовут? Малышка тут же перестает строить рожицы своему отцу и заинтересованно поворачивается. Большие, синие глаза с любопытством оглядывают женщину. Та красивая в белом-белом платье, длинные черные волосы, завязанные в хвост развиваются под порывом чуть прохладного ветра. У женщины красивые серые глаза и легкая улыбка на лице. Не уверенная в честности своего отца в играх, она не отпуская свой «домик» тянется вперед и произносит. - Аято, меня зовут Аято, а вас? - Канеки Юки, а его, ‒ женщина кивает в сторону мальчика, что чуть сгорбившись уставился в землю, прикрывая черными локонами красное от смущения лицо и пальцами перебирая траву под руками. Пытаясь таким образом отвлечься от столь близкого контакта и уже переставая принимать какие-то попытки высвободиться, так как девчонка решительно не собиралась его так просто отпускать, а правила приличия, которым мать всегда его учила не позволяли ему скинуть с себя чужие руки и отодвинуться – это казалось ему слишком грубым поступком. Все-таки он был старше и не должен ее обижать, – зовут Кен. - Аято отпусти Кен-куна, делать так не прилично, ‒ сказал отец девочки чуть укоризненно, скрывая тихую улыбку в уголках губ. - Бука… А моего папу, кстати, зовут Арата. Папочка, а почему ты не представился? Это же не прилично, ‒ пакостно улыбаясь сказала малышка. Но не смотря на слова Аято таки отпустила Кена и присела рядом, прилежно сложив руки на коленках, но не сдержавшись наклонила чуть голову, и переполненная детским любопытством и решительностью, пыталась разглядеть сквозь темные локоны лицо молчаливого мальчика, но вдруг резко подскочила на ноги будто что-то вспомнив. - Па-ап! У нас же сестричка дома одна! А мы так задержались. Ну что ты сидишь? Бежим скорее! – прижав руки к щекам с ужасом проговорила девчушка и, немедля, побежала в ту сторону откуда недавно показалась ее маленькая фигурка. Отец встал следом, облегченно улыбаясь ‒ все-таки Аято сама бросилась домой, а не он ее туда потащил, как это обычно бывает. Извинившись за беспокойство, Арата отряхнулся от лепестков, что успели попадать на него со стоящего рядом дерева и, улыбнувшись матери с сыном попрощался, идя вслед за девчушкой. На половине пути малышка вдруг развернулась к ним лицом. Пряди синих волос от резкого поворота взметнулись вверх, Аято широко улыбнувшись весело крикнула: - пока-пока Юки-сан, Кен-кун! Затем тонкий силуэт растворился в ветвях зеленых кустов, исчез, будто и не было. - Пока. – удивленно произнес мальчик, чувствуя на плечах остаток тепла маленьких ладошек. Перед глазами блик синих волос, завязанных в высокие хвосты и широкая улыбка, что тянется к пухлым щечкам малышки. Обоняние вдруг улавливает тонкий запах, что тянется к противоположной стороне пруда, шлейф непонятного аромата неуловимо развивается на ветру, оставленный далеко позади своих хозяев. Мальчик обратил на него внимание только сейчас, так как пока девчонка была рядом он всячески пытался отвлечься, сдерживаясь изо всех сил, чтобы не отшатнуться от столь близкого контакта с незнакомым человеком и не прижаться к матери, позорно спрятавшись за ее спиной. Потому лишь сейчас, успокоившись и расслабившись Кен обратил внимание на этот странный аромат. И Канеки, не смотря на то, что недавних гостей он видит впервые, запах был до боли знаком. Ведь разнясь лишь некоторыми нотками именно так пахнет его отец. Таким же, но чуть отличающимся друг от друга запахом пахнут и некоторые друзья его папы, и точно такой же он улавливает у немногих прохожих, что встречаются на улице. - Мам, ты чувствуешь этот странный запах? – решился-таки спросить Кен. Он много раз чувствовал один и тот же аромат, вот только принадлежал он совершенно различным людям. Его это немного беспокоило, но он решил не обращать на это внимание и никому не рассказывал о том, что улавливает его обоняние. Вдруг ему просто показалось? Не могут же люди, различного возраста, пола и профессии, в самом деле, пахнуть одинаково? - Нет, сынок, а что такое? – Юки тут же повернулась к ребенку, перестав в задумчивости водить рукой по водной поверхности, пуская волны и раскачивая кувшинки лотосов. Чуть обеспокоено всматривалась в лицо сына, что все не отрывал взгляда от того места, в котором недавно скрылась фигурка маленькой девочки и ее отца. Она не чувствует этого, понимает Кен, тогда, почему же он чувствует? *************************************** Раздражает. Раздражает! Раздражает!!! Когда ты наконец подохнешь?! Разозлено думает Аято, нанося все новые и новые удары. Замахивается ногой, бьет ребром ладони, сжатой в кулак рукой, но каждый удар либо отбит твердо поставленным блоком опытного в боях засранца, либо попросту рассекает воздух, так и не достав цели, что прытко уходит в сторону за долю секунды до столкновения. И каждый раз светловолосый ублюдок дает маленькую надежду на то, что таки достанет до него удар, и каждый раз с той же неизменной ухмылкой, будто играя, разрывает поданную на блюдце надежду, в самый последний миг уходя в сторону от удара. Играется как ребенок с котенком, помахивая шнурком прямо у того перед носом, а потом, улыбаясь, одергивает подальше, как только наивное животное потянется на встречу. Сейчас они замыленными фигурами и бликами теней по изрубцованным массивной косой и тысячами алых снарядов стенам скользят по комнате нанося друг другу удары. В помещении пыль стоит неплотной завесой, а на полу глубокие борозды и трещины. Аято вглядывается в мутную пелену, что поглотила помещение, ждет удара вспыхнувшей неярким блеском косы или летящего в ее сторону куинке-клинка, который рассечет воздух с тонким свистом, что слух девушки обязательно уловит раньше, чем эта штука ее достигнет. Но нет ничего, она даже не видит силуэта следователя, что несомненно бродит где-то по близости. Кровь Куроны и Наширо, что темным пятном отпечатывается на полу сбивает ее, мешает уловить запах противника, что затерялся в мутной пелене, вдруг перестав нападать. Затих, словно удав, перед решающим броском. Эта мысль Аято совсем не нравится. Киришима оглядывается назад, взгляд бегает по помещению, улавливая очертания стен, заваленный обломками выход. И к собственному стыду Аято замечает, что все чаще и чаще оглядывается на него. Сжимает от злости кулаки, приказывая себе сохранять спокойствие. В конце концов, она даже не ранена и вполне способна сражаться и дальше, вот только времени на это у нее совсем нет. Она прекрасно знает, что время, которое им выделили на операцию прошло и Костюмы уже отступили, перестав блокировать путь к Лаборатории. Аято понимает, что вот-вот и сюда нагрянут CCG, штурмуют здание, не позволяя выйти никому из гулей. Киришима прислушивается к каждому звуку, быстрым взглядом окидывая каждый закоулок помещения. Пыль почти осела, оставляя после себя лишь мутный столб, который вскоре растворится в воздухе. Помещение вновь приобретает острые очертания изломанных стен. Аято оглядывается в поисках следователя, но того нет. Гуль чуть удивленно всматривается в каждый угол помещения снова, но синие омуты так и не находят фигуры вдруг исчезнувшего парня. Она хотела закончить с этим как можно быстрее, но как можно разобраться с тем, кто просто пропал? Аято оглядывается на заваленный обломками выход, ища хоть какие-то признаки того, что следователь мог через него сбежать, но тяжелые бетонные плиты каждая на своем месте ‒ единственный от сюда выход все так же замурован. Когда сверху раздается глухой смешок, Аято в шоке распахивает глаза, поднимая взгляд. Зацепившаяся за потолок широким лезвием коса резким движением вырвана из особого сплава металла, что покрывает здесь каждый угол и теперь с огромной скоростью несется прямо на нее, направленная Аято, кажется, прямо в голову. Следователь с жуткой улыбкой летит прямо вниз, замахиваясь тяжелым куинке. Аято с иронией думает, что увернуться она просто не успеет, слишком близко подпустила, слишком поздно поняла и даже не обратила внимания на специфический запах куинке, которым провоняло почти все пространство, но который все же концентрировался у нее прямо над головой все то время, что она оглядывалась в поисках врага. «Я убью тебя, Аято…» Гуль вдруг вспоминает слова сестры, сказанные кажется много-много дней назад, но запомнившиеся глубоко отпечатавшимся следом где-то на подкорке. Как громовой раскат на мазке голубого небосклона рваным росчерком он проникает в сознание, так же ярко, такой же ослепительной вспышкой. Глаза мутной, черной пеленой и красным вспыхнувшим зрачком, а губы в оскал Да, думает Аято, так правильно, даже если я умру, то только от твоей руки, сестрица… Из-за спины резко вырываются два узких отростка, удлиненные лезвия серпа с оглушающим скрежетом встречаются с широкой поверхностью косы, разбрасывая вокруг яркие искры. Высокая плотность RS-клеток ребристых лезвий серпа не позволяет сломать кагуне на куски, как это могло бы произойти, активировав она укаку. - Во-от оно как… ‒ ухмыляется парень, вглядываясь в коукаку, что преградило ему путь к голове гуля. - Сюрприз. – зло выплевывает Аято. Кагуне давит на поверхность куинке резко отталкивая от себя следователя. - Химера… ‒ произносит радостно парнишка ловко становясь на ноги, литым движением отбивая каждый удар, что наносит ему гуль. Широкие лезвия с яркими искрами то и дело сталкиваются в воздухе, разносятся по помещению громким скрежетом. – Твой кагуне станет прекрасным куинке. Голос звучит до жути многообещающе. - Да пошел ты… Строит планы как будто уже убил ее, ‒ раздражает. А мысль что ее химера-кагуне может стать чьим-то куинке просто в бешенство приводит. Аято скалится, почти вторя выражению на своей маске. За плечами огнем вспыхивают два огромных крыла, из алых бездн острые грани снарядов. А чуть ниже укаку тонкие прутья коукаку с широкими, удлиненными серпами. Химера-кагуне во всю свою силу атакует следователя. Плевать, что все узнают о ее кагуне, она никому не позволит убить себя, она ни за что не умрет здесь, в этом отвратном месте, от руки презираемого до глубины души существа. Человека. Следователя по отлову гулей… Сейчас, еще чуть-чуть, и ты попадешься. Ни одному человеку не хватит скорости одновременно отбивать такое количество ударов и обходить снаряды, ухмыляясь думает Аято. Огромное количество энергии тратится на активацию химера-кагуне, силы на каждый взмах тяжелыми серпами и клетки на каждый пущенный снаряд. Аято не делает лишних движений, оставаясь на одном месте, химера-кагуне – единственный орган который сейчас находится в движении. Киришима не может позволить себе тратить энергию на лишние движения, застыла на месте, лишь наблюдая со стороны и направляя свой кагуне. Прыткий и довольно выносливый, как оказалось, следователь все никак не сдается ‒ белая рубашка порвана в нескольких местах, измазана алыми пятнами, а тонкие руки кровоточат от врезавшихся в них кристаллов, но он все продолжает отбиваться и даже успевает ударить пару раз по кагуне, к счастью лишь в лезвие коукаку, потому что если такой куинке попадет в любое другое место - с легкостью сможет прорвать невысокую концентрацию RS-клеток и разрубить на куски плоть кагуне. Следователь не кажется уставшим, наоборот, он улыбается так, будто ситуация кажется ему крайне забавной и приносит ему чистейшего вида удовольствие. На кровавые пятна и собственные раны он не обращает абсолютно никакого внимания ‒ ловко изворачивается, и, кажется, совсем не ощущая никакого дискомфорта от глубокой раны на боку, оставленной ранее, кувыркается в воздухе и, делая сальто, уходит от лезвия коукаку. Аято невольно задается вопросом чувствует ли вообще этот человек боль? Не особо радужные мысли прерывает тонкий писк, Аято поднимает кисть руки, задирая рукав балахона, на бледной руке черный ремешок часов, а на округлом циферблате мигают ярко-красным несколько цифр то пропадая, то вновь ярко отпечатываясь. Самое крайнее время, когда они должны оказаться уже за стенами лаборатории. У каждого гуля в Аогири есть данное напоминание или скорее предостережение если они не хотят быть пойманными. Время, засеченное на часах начнет мигать ярко-алым и в этот момент они должны оказаться за воротами здания. Даже если гули и ждали своего руководителя, то после того, как на часах каждого запищал сигнал они все не сговариваясь должны были покинуть атакованную территорию. Так было на каждой их операции ‒ кто не успел выйти из здания перед тем, как загорятся алые цифры на часах автоматически считался пойманным или убитым. За ним не возвращались… - Какой раздражающий зву-ук… ‒ Аято вскидывает взгляд, отрываясь, наконец, от мигающих цифр на округлой поверхности. Следователь в очередной раз уходит от зарядов укаку и тяжелых ударов серпов, оглядывается на заваленный вход, резко наклоняя голову в бок, чем неимоверно напоминает Это. Подумавши сначала на писк часов, Аято прислушивается вдруг различая эхом отдающий за той стороной стен топот ног, он оглушающей дробью заполняет сознание вместе с резким ударом сердца где-то в глотке. CCG… Аято сжимает в ярости зубы, кулаки в бессилии, чувствуя, что потратила неимоверно много сил на этого засранца. Тот стоит недалеко, поворачивает голову в ее сторону и взрывается волной хохота. - Не успела, не успела, не успела! – распевает как ребенок то и дело переходя на смех. Звук взрыва заглушает веселые насмешки, оба резко отскакивают от летящих во все стороны бетонных крошек и металлических обломков, ранее замурованный вход пробит снарядом бомбы и помещение вновь окутывает плотная завеса пыли. Сквозь мутную пелену Аято различает очертания черной униформы следователей. Те нескончаемым потоком пробираются через развороченный проход, который от взрыва стал в два раза больше. Немедля втягивает кагуне, отходя от центра к стене и присаживаясь на корточки. Через белесую завесу ее глаза прекрасно различают их очертания в отличие от глаз людей. Киришима скидывает черный балахон, который также легко может отпечататься в мутной пелене, как и униформа следователей. Стараясь не упустить из виду ни одного встает и быстро несется вперед, главное сейчас не напороться на дуло оружия и как можно быстрее выбраться из помещения, заполненного следователями. Никто так и не заметил проскользнувшей мимо тонкой фигуры в белой юбке и серой кофте, ни один из этих цветов не отпечатался в мутном столбе пыли и Аято удачно проскользнула через вход. Как только она вышла в коридор сразу же активировала укаку, что плотным коконом окружил ее со всех сторон. - Вот он! Гуль здесь! Убейте его! Спереди коридора стояли несколько людей в униформе, а сзади Аято отчетливо уловила специфический и крайне неприятный запах нескольких куинке и с десяток следователей, у которых огнестрельное оружие полное Q-пулей. ************************ - Где Аято? – снова повторяет Татара. Наширо вздрагивает от холодного голоса, чей обладатель сейчас вперил в нее взгляд жутких, ничего не выражающих глаз. - Татара, не будь столь груб, ты же напугал ее, ‒ посмеиваясь произносит Это, тонкими ножками покачивая из стороны в сторону. Гуль сидит на широком столе в кабинете Лидеров, пальцами придерживаясь за край, тянется чуть вперед и обращается к Наширо елейно-сладким тоном, что липким и хладным оседает на коже Ясухисы: ‒ Куда делась девчушка, Широ-тян? - Она осталась чтобы уничтожить следователя, который стал обладателем куинке из какухо Ямори. – произносит Наширо тихо, не решаясь-таки поднять взгляда. – Мы ждали ее у выхода, но она так и не появилась, даже когда прозвучал сигнал Аято так и не вышла… - Возможно ли, что Аято Киришима мертва? – спросила Это, склонив голову набок. - Я… я не знаю. - Ну-у… Сама по суди: довольно умелый, судя по вашему с Куроной состоянию, противник, толпа вооруженных следователей, что примчались на место, так сказать, преступления. Если первый аспект мог ее ослабить, то второй, вполне мог и убить, ‒ все еще покачивая ножками произнесла Это, не смотря на елейный голос, темные впадины вместо глаз сейчас Наширо казались еще более жуткими чем обычно. – Хотя… Аято всегда была довольно предприимчивой, вряд ли она могла так просто умереть. По крайне мере… она кажется тем, кто скорее умрет от руки любимого, чем ненавистного сердцу. – Чуть насмешливо произнесла девушка. - Как бы то ни было, - вновь сказал Татара. – Ты, Миза и Наки отправляетесь на поиски, если Аято Киришима жива приведите ее сюда, если мертва принесите ее тело. Дождавшись еле заметного кивка гуль разрешил Наширо покинуть комнату. - Удачки! Передавай Куро-тян, что я желаю ей скорейшего выздоровления. – со смешком произнесла Это, на прощание помахав рукой. Наширо склоняет чуть голову в поклоне и, повернувшись к двери, выходит из комнаты Лидеров. «Если Аято жива…» «Если жива…» Неужели даже Татара-сама любимицей которого все это время была Аято, сомневается в том, выжила она или нет? Он ведь говорил о ее потенциале и способностях, говорил же. Так почему он не верит в то, что она могла спастись? Наширо спускается быстро по винтовой лестнице, ведущей на первый этаж, заходит в узкий темный коридор. Взгляд скользит по тонким ниткам паутинок, собравшихся у потолка. Те опутывают стены, чуть покачиваются от ночного ветра, скользившего прохладой по узким коридорам. Подходит к деревянной двери, что расположена в самом конце и является самой последней. Кладет руку на железную ручку, металл приятно холодит кожу, хочется и лбом прижаться тоже, успокоиться. Она жива, Аято жива… Дергает ручку на себя, открывая дверь, та с тихим скрипом проржавевших петель поддается на встречу и Наширо заходит в окутанную ночной темнотой комнату. Взгляд тут же скользит к кровати, девушка подходит ближе и садится на мягкую поверхность. - Куро, как ты себя чувствуешь? – произносит тихо, поглаживая пальцами бледную щеку сестры, та открывает глаза, в них ни намека на остаток сна, Ясухиса не спала, просто лежала, ожидая прихода сестры и набираясь сил, которые потратила, когда кормила Наширо. Раны, что оставил тот следователь регенерировали еще тогда, когда Широ принесла ей в комнату тело убитого Шикорае следователя, тот собирался съесть его сам, но войдя в положение согласился поделиться. - Все хорошо, не переживай. Ты сходила к ним? Что они сказали? - Миза, Наки и я пойдем искать Аято в окрестностях Лаборатории и всего 1-го района, - проговорила Наширо, сплетая свои подрагивающие пальцы с пальцами сестры. Сжимая в руках тонкую кисть гораздо тише добавляет: - Знаешь… Лидеры не верят, что Аято могла выжить… - Хей, Широ, - сжимая руку в ответ говорит Курона. – Тебе не нужно бояться, страх сковывает нас мешает думать, сегодня я поняла это как никогда ясно. Откинь его подальше и рассмотри ситуацию с самых различных сторон. Я не сомневаюсь в том, что Аято жива, и ты не сомневайся. Не слушай то, что говорят другие, у тебя есть собственная голова на плечах, собственное мнение и точка зрения. И знаешь, когда Аято-тян вернется я ей обязательно расскажу, что ты сомневалась в ее силе, и она тебя точно за это стукнет. Курона смеется тихо и Наширо тоже улыбается чуть весело, позволяя себе наконец расслабиться. Она найдет Аято, во что бы то ни стало найдет. Та ведь пошла за ними, нашла в бесчисленных лабиринтах коридоров и спасла, а могла просто дать сигнал Лезвиям уходить. Нужно было пойти за ней, помочь… Не смотреть на других, что услышав пищащий сигнал на часах, с сожалением оглядываясь на пустой вход Лаборатории, ринулись прочь. - Широ, хватит терзать себя понапрасну. Этим ни ты ни я, ни кто либо еще ей не поможем, - поглаживая руку сестры большим пальцем произносит Курона. Наширо кивает, в задумчивости прикусывая нижнюю губу. - Ты права. Мы пойдем и найдем ее. Найдем живой и приведем сюда. - Я бы хотела пойти… - Нет, Куро. Ты еще слишком слаба, мне будет спокойнее если ты будешь здесь, ‒ Широ замечает чуть нахмурившиеся тонкие брови и прерывает хотевшую что-то сказать сестру. – Пожалуйста, останься. Курона, что чуть приподнялась с подушки готовая возразить вздыхает тяжко, обратно откидываясь на постель. Против умоляющего тона сестры она просто не могла сказать ничего против. - Хорошо, я буду здесь. И буду ждать вас обоих… ****************************** «Принесите ее тело» Вспоминает слова Лидера Наширо, надевая на лицо маску. Зачем им тело Аято? Если они думают, что она мертва, то к чему тогда нужно ее тело, зачем приносить его сюда? Ясухиса почему-то вспоминает о боксе с какухо Норо-самы, что Миза выкрала из хранилища Лаборатории и который на данный момент покоился у Лидеров на столе в кабинете. Ей от чего-то претит мысль, что те боялись сделанного из него какуджа-брони, нет, это конечно тоже довольно веская причина, выкрасть какухо, но Наширо все больше и больше казалось, что причина в этом совершенно другая. Зачем по-настоящему им нужен был какухо Норо-самы и почему им так хочется верить, что Аято Киришима мертва?