Immortals

Шелест ветра мутной поволокой проникает в сознание; слышно, как скрипят ветви деревьев, то и дело, с тихим стуком касаясь неровной шероховатой поверхностью оконного стекла. Открытая форточка пропускает поток ночного ветра в комнату, раздувая тонкие края белых штор в стороны. «Ненавижу… Ненавижу… Ненавижу…» Тонкие пальцы все это время мирно лежащие подле подушки вдруг сжимают мягкую ткань постельного белья. «Черт, как же много крови…» Неясный шепот становится все громче, эхом и шелестом проникает в сознание, неясной трелью по ушам, дрожью по нервным окончаниям. Каждое слово – стук сердца где-то внутри, шевелится под кожей, течет по венам. И врывается, врывается, врывается прямо внутрь. Пальцы до боли сжимают складки попавшейся под руку простыни. А голос становится все громче ‒ это уже не похоже на сон. Глаза до этого беспокойно мечущиеся под веками, приоткрываются, смаргивая пелену дремы, неясный шепот кажется остаточным признаком сна, постепенно затерявшимся в подсознании и ушедшим прочь, как только Фуэгучи проснулась. Вот только это не так. «Больно…!» ‒ уже не сдерживаясь шипит болезненно голос. И этот хрипящий, задушенный звук все более вязким по венам и тяжелым где-то в груди; саднящим и ноющим растекаясь и впитываясь. Хинами распахивает глаза, резко подрываясь с постели, расползающееся по телу ощущение пугает своей неизвестностью, девочка не понимает, что происходит, почему сердцу вдруг так тревожно, что почти душит, с легкой паникой осматривает затонувшую в ночной тьме комнату, но того, кто мог произнести эту фразу она не замечает. Да и почувствовала бы сразу если бы кроме нее в комнате кто-то был. До побелевших костяшек сжимает в руках развороченную простыню, что уже вылезла краями из-под маленького тела девчушки. Хинами все еще чувствует проходящие по телу импульсы ‒ те никак не проходят, заставляют тело напряженно подобраться, прислушиваясь к чуть дрожащему голосу. Фуэгучи еще никогда не испытывала ничего подобного – это не отрывки воспоминаний, что дробью висках и холодком по телу, нет, настоящий голос, живой, и, находящийся как будто совсем близко. Было четкое ощущение, будто кто-то говорит совсем рядом, но понятно, что обладатель голоса находится далеко. Хинами ощущает острую потребность что-то сделать, тело взволнованно подрагивает, а тяжелое где-то внутри давит на грудную клетку, тонкие брови хмурятся, прислушиваясь к болезненному голосу, тот как будто эхом отскакивая от стен мгновенно затихает, но даже за такой короткий промежуток времени можно уловить сколько боли он в себе несет. Помочь… Помочь… Лихорадочно бьется в голове в такт пульсирующей жилке на бледной шее. Это как инстинкт – его не возможно игнорировать или контролировать он заполняет разум мутной поволокой, управляет всеми действиями и, как будто, отключает все мысли в голове, заставляя тело двигаться чисто инстинктивно, почти механически. Под кожей все также колется, но тиски в груди ослабевают, чуть отпускают стоит Хинами медленно встать с постели. Та прикрывая глаза и, прислушиваясь к собственным ощущениям, подходит к окну, как завороженная, тихо и осторожно ступая босыми ногами по дощатому полу. На небе бесчисленные крапинки звезд и будто воском накапанная на темное полотно бледная луна, на улице шепот листьев вековых деревьев и тихий свист ночной прохлады. Хинами открывает створку шире, распахивая окно. Тонкая шторка колышется от ветра, что проникает сквозь широкое отверстие, отпечатывается в затуманенном сознании девочки неясным белым пятнышком где-то слева. «Они не регенерируют… Они никак не регенерируют…» В голосе чувствуется паника, она неясной дрожью по перекатам букв, застревает где-то в горле незримого собеседника, чей надломленный шепот глухим эхом в который раз ворвался в подсознание. Хинами до этого нерешительно стоявшая у широкого подоконника, нахмурила тонкие брови, чувствуя фантомную боль в теле ‒ она растекалась тонкой пленкой, давая ощутить мутные отголоски того, что сейчас чувствовал ее собрат. В том, что это именно он Дитя Гулей не сомневалась ‒ Хинами даже будучи обладательницей химера-кагуне не могла так ясно услышать голос человека с такого расстояния, не могла ощутить то, что с ним происходило. Но Фуэгучи могла ясно уловить эмоциональные оттенки своего сородича, когда тот находился по близости, могла услышать голос собрата за десятки метров. Но сейчас, все, что происходило сейчас было совершенно по-другому. Она так ясно слышала этот голос, хоть и не сомневалась в том, что его обладатель находится не близко. Хинами ощущала на себе приглушенные в сто крат отголоски той боли, что переживал сейчас ее сородич. Хинами не понимала почему все так по-другому, почему так отличается от обычного, от такого привычного ей, но не собиралась оставаться в стороне. Она и так ничем не могла помочь своим близким, слишком долго теплилась в коконе из заботы, смотря как окрашивается тот в алый, впитывая в себя всю ту кровь, что пролила ее семья. Стоявшая в тени молчаливым зрителем, безмолвно наблюдая за творившимся на улицах кошмаром. Хинами должна помочь, хотя бы раз, хоть кому-то. Девочка не сомневалась – лишь она слышала этот надломленный голос, мутные посылы, вспыхивающие в подсознании, как сигнал о помощи. Сжав маленькие ладошки в кулаки, полностью уверенная в собственном поступке и правильности принятого решения Фуэгучи хватается руками за оконную раму, даже не думая пользоваться дверью, ‒ понимает прекрасно – услышат, как идет по коридорам, пробираясь к выходу, ‒ вновь оставят здесь, теплится в коконе из четырех стен, доверху пропитанной заботой. Чуть ли не заставляя смотреть как течет по стенкам алая кровь, их кровь… Легко забирается на холодивший ступни подоконник, и, не раздумывая, спрыгивает вниз, ловко становясь босыми ногами на шелестящую траву. Хинами не стала переодеваться и искать обувь, уверенная полностью – долго тот гуль не протянет, а потому она должна найти его как можно скорее. Должна спасти как можно быстрее. Как и где она будет его искать Хинами поняла почти сразу – от чего-то с этим гулем у нее установлена особая связь ‒ она слышала его голос, чувствовала его боль, а сейчас, выйдя на улицу еще и уловила в воздухе запах крови, гульей крови, несомненно принадлежащей ему – Хинами уверена. Она пойдет по этому запаху, что вязким и тяжелым шлейфом витает в воздухе, ‒ эту эфемерную нить маленькая Хинами почти что видит, она простирается по всему двадцатому району и ведет к выходу из него же. От патрульной машины, что стоит в квартале от их заведения ее отделяют переулок и несколько домов, а потому можно не переживать, что ее прыжок с окна второго этажа и саму ее фигуру, сейчас стоящую подле кафе заметили. Хинами с нежностью оглядывается на тонкие черты каменного здания, окидывая кафе с толикой тоски в глазах, улыбается тихо, замечая блеск стекол на окне комнаты Канеки. Я скоро вернусь, братик. Пожалуйста, не переживайте обо мне. Я уже не маленькая и способна отвечать за свои поступки, принимать решения и участвовать в жизни своих сородичей, а не стоять в стороне безмолвным зрителем. Я докажу, что не только могу принимать чью-то помощь, но и сама могу помогать другим. Ночной ветер развивает каштановые волосы девчушки, чья маленькая фигурка в голубой пижаме тонкой тенью ускользает прочь от заведения под названием «Антейку». ******************** Перед глазами черные пятна, то вспыхивающие ярко, заставляя прикрыть глаза, то наоборот темнеющие и заполняющие, кажется, все пространство, и принуждающие напрягать зрение настолько, насколько позволяет измученный организм, через силу вглядываться в местность, что плывет и качается перед взором – ужасно раздражающее ощущение, будто кто-то играется с кнопкой вкл-выкл и свет то потухает резко до цветных пятен, то вспыхивает ярко до рези в глазах. Кругом толстые кроны стоящих по всюду деревьев, те в хаотичном порядке разбросаны по лесу, ветвями покрывая еще темное небо, образуя черную искривлённую неровными мазками сетку над головой, которая, в случае чего, помешает нормально разглядеть шатающуюся фигуру вертолету CCG, что металлическими краями и тонкими штрихами лопастей маячил где-то позади и отпечатался на периферии сознания шумной и раздражающей мошкой то и дело пускающей яркий поток света на местность, что осталась далеко за спиной и пропала из виду постепенно затонув в корявых силуэтах вековых деревьев. На сухой траве и почве вслед за еле идущей фигурой широким мазком простиралась кровавая дорожка, впитываясь в землю и алыми крапинками оседая на мелких листочках. Смазанным отпечатком руки на шероховатой коре очередного дерева, хватаясь за точку опоры, дабы не свалиться наземь, потому что если упадет ‒ вряд ли уже сможет подняться, потому что если остановится – точно поймают. Они конечно не так близко, как когда она, окруженная укаку, выбегала из здания Лаборатории и сейчас, конечно, не свистели над ухом Q-пули, не взрывались над головой балоны с RS-газом и не вкручивался в ноздри ужасный запах гари и химии куинке следователей. Но все же останавливаться из-за мнимой защищённости, что приносил ей лес и стоящая повсюду тишина – не лучший из вариантов, учитывая, что по этой самой проклятой дорожке, что кровью простирается вслед за ней ее достаточно легко найти, пусть не сейчас, но когда наступит рассвет следователи ее точно обнаружат и пойдут прямиком по этому «указателю», а после обнаружат хладную кровавую тушу, что растеклась по земле, раскинув сломанные конечности и уставившись стеклянными глазами в небо – и эту самую жалкую картину через несколько часов будет представлять собой гуль SS-ранга, руководитель «Лезвий» ‒ Черный Кролик. Просто… шедеврально… Уголок губы чуть дергается вверх, как только до измученного сознания доходит вся ирония сложившейся ситуации. Она бы и посмеялась горько вот только в горле такое ощущение, что она вместе с кровью, что льется не переставая, выплюнет какой-нибудь свой внутренний орган. Испачканная в крови челка слепившимися прядями прикрывает глаза, выбившиеся из хвостов волосы тонкой сеткой облепили щеку, измазанную в крови, а дрожащая рука цепляется за кору, отталкиваясь от одного дерева, чтобы тут же привалиться к другому. Одна нога, сломанная в трех местах и отхватившая свою порцию пуль, безвольно волочится по земле, оставляя в мягкой почве тонкую полосу от носка ботинка. Аято мало что запомнила о том, как она покидала лабораторию, под какофонию взрывов и криков, как пробивала толстые стены лабиринтов-коридоров тяжелым коукаку и как на неровные кровавые ошметки прорубались и падали под ногами тела следователей, что стояли к ней слишком близко, что пытались окружить ее и вырубить – поймать. В памяти отпечатался лишь оглушающий стук сердца, неровный, частый пульс, разрывающий виски. Жжение под ребрами, как будто легкие взяли и подожгли без спичек, без огня. Собственное тяжёлое дыхание, что хрипами с надрывом и свистом вплетается в какофонию звуков пульса, стука, трели, что исторгает из себя измученное тело, въедаясь под кожу, где невидно толком самой кожи, лишь кровь, что плотным слоем сверху, а кое-где и вовсе ее нет, лишь переплет вен и сетка сухожилий. Перед глазами кровавый столб, растерзанного пулями и куинке, крыльев укаку, что окружил плотным коконом, не позволяя пробиться внутрь. В ушах писк лопнувших сосудов и треск сломанных костей, что при каждом движении, прыжке и развороте, трутся друг о друга, стираются и ломаются вдребезги, впиваясь во внутренние органы, как до этого долбанные Q-пули. В голове разрывающая боль, что вот-вот взорвет черепную коробку и расплавит мозг на серую жижу. В голове набатом пульс, что долбит по вискам. И в черепе нет места мыслям, там пусто и нет ничего кроме всего того хаоса, что выжигает мозг и любую способность мышления. Сознание ушло еще тогда, когда она выбиралась из подземных этажей. Телом управляли лишь инстинкты и одна единственная мысль, что еще крутилась в башке в такт той разрывающей боли. Беги. Не останавливайся. ЖИВИ. Адреналин плавился под кожей, притуплял боль в сломанных костях, пробитых органах, бежал по венам проникал в мозг, в мышцы – во все. Инстинкты гнали прочь, поддерживали тело, и ту единую мысль непонятно как уцелевшую среди всего того хаоса в мозгу и, что так и не поглотила какофония разрывающих звуков. Сейчас же ушел и адреналин, и инстинкт самосохранения значительно притупился за ненадобностью. И вся та боль, что плавилась и меркла, под их давлением в полную силу дала о себе знать. Аято чувствовала все те пули, что застряли в теле, в органах, впились в кости да там и остались. Аято чувствовала развороченную рану на правом бедре и плече, ощущала, как трещат под кожей пробитые, сломанные кости, как врезаются те острыми краями в органы, как разрывают они вены и мышцы. Кровь впиталась и в кофту, и в юбку, окрашивая светлую одежду в багровый, облепила кожу и покрыла собой волосы. Аято – открытая рана и поток крови. Аято – боль и нестерпимое трение сломанных костей друг о друга. Аято – ломанная фигура в ночной тьме, в лесной тиши, она тонкий прут безвольно повисшей руки и волочащейся вслед ноги. Она отпечаток единственной здоровой руки, что кровавым выведена на дереве. Аято – это каскад длинных, некогда совершенно чистых, и таких мягких волос, что вольной струей по спине, плечам, как только порванные в нескольких местах ленты, сковывающие их, распадаются на нитки, что как будто окунули в доверху наполненной красной краской чашу. По всюду лес, и искривлённые силуэты затонувших во тьме деревьев. Линия горизонта усыпана все теми же вихрастыми мазками ветвей и острыми верхушками. Холодный ветер неплотным слоем по пульсирующим горячим ранам, обдувая сетку открытых сухожилий и мышц на сломанной руке такой желанной прохладой. Аято хватается за очередное дерево, боясь прижаться телом для большей опоры, потому что кажется – хоть одно лишнее движение и каркас костей, пока что удерживающих тело, рассыплется на части и гуль растечется в бесформенную жижу из мяса и крови. Единственная целая нога на которую она опиралась при ходьбе волоча за собой вторую – пострадавшую, дрожит и ужасно болит – под каленной чашечкой расплывается гематома, синеватыми краями украшая кожу; стопы и пальцев ног Аято не чувствует вообще, но надеется, что они в более-менее потребном виде. Под ботинком не видно, а снимать его у нее просто не хватит ни сил, ни болевого порока, чтоб выдержать всю ту боль, что нахлынет попробуй она поднять ногу и вообще хоть как-то поднапрячь мышцы пресса. Вот про свой живот, грудь и спину ей сейчас вообще думать не хочется – в голове и так одно говно и не особо радужные перспективы. Аято понимает прекрасно – идти дальше попросту не сможет, нога дрожит, а позвоночник, по ощущениям, вот-вот переломится надвое. Даже ползти – действие отвратительное и жалкое ей не дано. Для этого нужно как ни как задействовать все четыре конечности, а у нее же две сломаны, а одна заходится в судороге и почти не управляема. Осознание того, что Аято даже уползти от сюда не сможет холодным ужасом растекается по венам, горьким отчаянием где-то в груди и горячим унижением на подкорке мозга, заставляя запомнить и никогда не забывать это отвратное чувство. Слабая. Бессильная. Жалкая… Насмешливо шепчет холодный ветер и жалостливо напевает сгущающаяся вокруг тьма. Никому не нужная. Одинокая. Брошенная… Кровь продолжает сочиться из ран в бесконечном багровом потоке, стекает по стволу дерева, на который она таки оперлась не в силах больше удержать собственное тело. Под ногами темная лужа, что до этого впитывалась в почву, но теперь расползается в стороны, отражая в багрянце мутный отблеск луны. Сколько крови она потеряла скрываясь от погони, сколько впиталось в рыхлую почву, сколько въелось в шершавую кору, сколько растеклось нелепыми кляксами под ногами в стенах той лаборатории и сколько тонкими очерками, и широкими брызгами разлетелись в стороны, впитываясь в воздух первого района? Сколько, сколько в самом теле еще осталось? Сколько самому телу еще осталось, прежде чем оно полностью охладеет, прежде чем с очередной алой каплей уйдет и жизнь? Сколько тебе осталось? Может минута и ты умрешь так и не поняв этого? А может ты будешь мучиться часами и смерть станет для тебя даже желанной? Подарком? Возможно… спасеньем? Аято сжимает зубы в бессилии, зажмуривает глаза, но упрямо качает головой. Хрипы надрывнее, а дыхание чаще. Судорога в ноге никак не проходит, а лишь усиливается, посылая дрожь вверх по телу. Растекается вязкая боль по венам, костям, вспыхивает острая резь где-то в животе. Расползается неясное, больное в груди, сжимая легкие в тисках мрачного отчаяния. Никто не придет. Убеждают настойчиво. А ветви деревьев, что качаются под напором ветра будто соглашаются, кивают утвердительно, жалостливо. Да и зачем? Ради чего? Почему бы кому-то спасать тебя? Им нет до этого дела, кому важна чужая жизнь кроме своей? Кому важна ты? В голове тут же всплывает мутный образ, что растушеван болью в сознании и слабостью. Он нечеткий, но такой яркий. Он плывет и рябит, но даже так Аято его узнает, узнала бы из тысячи, по малейшему штриху, отделила бы от других незнакомых, чужих. Она не придет. Смеется снисходительно тьма. Она расползается повсюду и образ сестры меркнет, тонет в этой непроглядной такой холодной тьме. Рука, что все это время сжимала кору дерева боясь отпустить и потерять точку опоры тянется вперед, пытаясь дотянуться до знакомого силуэта, но дрожащую ладонь обдувает лишь ночная прохлада, а под пальцами так и нет ничего теплого и родного. Она. Не. Придет… Любимый образ, что все так и продолжил стоять к ней спиной исчезает в черном и вязком, даже не обернувшись на протянутую ладонь. Ушла… Перед глазами плывет, темнеет. Аято кажется, что это сетка ветвей на ночном небосклоне разрастается, оплетая корявым узором все вокруг; чернильным разводом покрывает небо, затем поглощает. Покрывает деревья и тоже поглощает. Покрывает землю, беря ее в переплет ветвей – поглощает. А затем тянет свои корявые и неровные руки к ней самой, медленно, но так отчаянно, как сама Аято совсем недавно протягивала свои, подрагивающие, ослабевшие, надеясь уцепиться за ускользающий образ сестры и так его и не коснувшись. Но сама Киришима в отличие от эфемерного облика не может исчезнуть. И ей остается лишь наблюдать как тонким узором и шероховатыми разрастаниями они приближаются к гулю. Лес тонет в сетке ветвей и поглощается той темнотой, что она за собой несет. А неровный переплет тянется все ближе, отражается на дне синего зрачка тонким узором переплетенных между собой изломанных рук… Аято медленно оседает на землю, прижимаясь к коре дерева, на которую она опиралась спиной все это время, - ноги просто подкашиваются и медленно сгибаются в коленях, не выдерживая веса. Сил больше нет, кажется она вытекла из тела багровой дорожкой, расползлась пятнами по одежде и лужами на земле. Боли нет, рези нет, в теле от чего-то совсем пусто, может это из-за того, что оттуда вытекла вся ее кровь? А может это просто повреждение мозга или каких-то нервных окончаний? Возможно на самом деле боль никуда и не делась, она еще мучает тело болезненными импульсами и ужасающей резью раздробленных костей. Зрачок судорожно расширяется в несколько раз, поглощая синеву взгляда, пока на радужке отображаются корявые тысячи рук. Те как кости, сломанные, с острыми краями и тонкими, длинными переплетениями пальцев. И Аято кажется, что она даже чувствует запах гнили, но потом, как и боль в теле и горькое ощущение отчаяния пропадает и он. А сетки переплетенных меж собой рук так и не дотронувшись до ослабевшей фигуры исчезают в темноте, что принесли с собой сомкнувшиеся веки. Безвольное тело кренится в бок, а затем бесчувственно падает на охлажденную ночным ветром землю. Вокруг ореол синих волос и огромное пятно крови прямо под телом, что блестящими краями расползается все дальше и дальше. ********************** «Она не придет» Слышит Хинами и охает непонимающе, когда затапливает волной бессилия и отчаяния. Сжимает ладонью горло, потому что кажется это ужасающая боль в груди попросту ее задушит перекрыв кислород. В груди давит так сильно, что перехватывает дыхание. Хинами дышит через раз, глубоко и аккуратно, медленно, пытаясь вдохнуть как можно больше воздуха. Смотрит перед собой пытаясь прийти в себя и не понимает от куда всего в трех словах столько боли и отчаяния, столько сожаления и мольбы, столько обиды и печали. Столько всего. В голове сами собой возникают вопросы. Кто не придет? Почему? И если за это обидно, то почему столько сожаления, если за это больно, то почему столько понимания? Хинами качает головой, не сейчас, не это сейчас главное. Отнимает руку от горла, когда дыхание приходит в порядок, выравнивается и более-менее успокаивается. Гуль прислушивается к собственным ощущениям пытаясь поймать эфемерную нить запаха, боясь, что за этот промежуток времени она могла его потерять, но улыбается краешком губ, когда улавливает чутким обонянием знакомый запах. Хинами уже давно вышла за пределы двадцатого района, уже даже была в первом, где аромат крови сгущался переплетаясь со многими другими. Тогда гуль поняла, там произошла настоящая бойня между двумя расами. По всюду витал запах гари куинке, запах крови людей и гулей, специфический запах кагуне. И хоть находилась Хинами далеко от места самого сражения, эпицентром которого, как оказалось была Лаборатория CCG, она четко ощутила все те запахи и даже посреди всего того разнообразия различных ароматов, что как тонкие нити переплетались между собой, отыскала нужный, тот самый, что звал ее за собой, вел далеко от Лаборатории в первом районе, что сейчас, не смотря на время суток, была оцеплена и окружена работниками по отлову гулей и врачами. Хинами чувствовала рыскающих по всюду следователей, слышала шум лопастей летающего над пустырем вертолета и почему-то ни на секунду не усомнилась в том, кого именно они ищут, но даже не смотря на риск, что ее могли поймать на улице или уже тогда, когда она найдет раненого гуля, она все так же решительно продолжала идти вслед за тонкой эфемерной нитью, умело обходя каждого работника по отлову гулей и скрываясь в тени от проезжающих друг за другом патрульных машин. Она не за что не отступит, ни за что не бросит того, кто нуждается в помощи. Как ее в свое время не бросили, как ее спасли, подарили тепло и заботу, подарили надежду, семью. Так и она сделает все что в ее силах, все что от нее зависит. Поможет не смотря ни на что. «Если взялась за что-то доводи до конца, не бросай на пол пути потому что трудно или не понятно. Трудность делает нас сильнее, а непонятное дает повод задуматься.» - Вспоминает Хинами слова Кена. Тогда она только начинала учить математику, многие примеры давались с большим трудом, она не понимала, как решать, как применять формулы, да и саму суть правил решения. Она часто расстраивалась из-за этого, говорила, что это не ее, что она не сможет, она не такая умная как братик. И именно тогда Хинами услышала эти слова. Кен не подбадривал ее, но и не ругал. Просто сказал это, а потом предложил закончить с примерами завтра. Но, как ни странно, после его слов Хинами начала трудиться усерднее, сидела над правилами и разбиралась в них, долго проговаривая про себя каждую строку, вдумываясь в нее и используя на примере. Не смотря на то, что в математике девочка заметно продвинулась она все никак не могла выкинуть из головы те слова, они, кажется, отпечатались где-то на подкорке и уже никогда не могли быть стерты из ее памяти. Десятилетней Хинами тогда только казалось смутно, что братик имел ввиду не только примеры по математике, но и что-то другое. Но что именно, она, как ни прокручивая и не повторяя про себя эти слова понять, так и не смогла. Теперь я понимаю, братик. Теперь понимаю. Улыбнувшись, Хинами решительно побежала вперед, тонкая нить вела ее к маленькому поселку на краю города, за селом простирался лес, за ним, на горизонте, рельефами скал и неровными вершинами опечатывались темными краями горы. Тонкая полоса света поднималась из-за скалистых вершин, небо приобретало все более яркий оттенок – близился рассвет. Скоро солнце поднимется на горизонт, люди выйдут из своих домов, сбросив с себя последние оковы страха. Что ни говори, но люди чувствуют себя намного безопаснее днем нежели ночью, даже если на них стали нападать даже при свете солнца. И пока яркий диск огромного светила еще не проявился во всей своей красе, лишь лучистыми краями отпечатывая на своем фоне неровные рельефы гор, Хинами ускоряется, бежит быстрее, напрягая мышцы ног и легкие. Шлейф аромата с каждым метром становится будто бы шире, чувствуется яснее, и девочка бежит полностью уверенная в направлении. Деревянные домики и корявые заборы сменяются на кусты и огороды, после на полосу полей со всех сторон и пыльной дорогой, усыпанной камнями. Хинами сворачивает в сторону леса с неровной поверхности проезжей части, слишком узкой для машин и слишком пыльной, чтоб идти по ней пешком. Близко уже совсем. Осталось чуть-чуть. Хинами бежит не сбавляя ходу, босые ноги запутываются в траве, шлепают по мягкой почве. Ступни в пыли и грязи, к пятке прилипли лепестки, что покоились на земле, упав с ветви дерева или кустарника, от городской дороги остались мелкие отпечатки камушек на коже, но Хинами не обращала на это внимания, полностью поглощённая ощущениями внутренними нежели внешними. Полоса дороги вскоре исчезла за спиной, прикрытая хаосом деревьев позади. Кругом корявые силуэты и неровные ветки. Небо постепенно светлеет, и лес утопает не в темном свете, а в каком-то сером, и именно от этого Хинами так четко видит красное пятно на коре дерева спереди. Останавливается подле него, узнавая в смазанном мазке настоящий отпечаток ладони, кровавый отпечаток. Охает испуганно, когда и на других деревьях замечает такие же алые пятна, от них по шероховатой поверхности стекают вниз неровные тонкие полосы. Они темнеют и блестят. Взгляд скользит к самому низу, туда куда ведет алая полоса, натыкается на толстые корни, что виднеются сквозь почву, а потом что-то более яркое на земле притягивает взгляд к себе. Зрачки расширяются, в них со страхом отражается широкая неровная полоса на земле. По всюду кровь одного и того же гуля, она неровным отпечатком на коре дерева, она кровавой дорожкой далеко вперед, блестит багровым прямо в почве и алым-алым на попадавших листьях. Она начинается слева от Хинами, а потом резко сворачивает и ведет вперед, туда куда девочка и направлялась. Мысль, что гуль может даже больше и не ориентироваться на запах, а лишь идти по этой кровавой дороге пугает как никогда. Было намного лучше, когда ее вел тонкий запах крови, а не сама она, да еще и в таких количествах. Хинами всем сердцем надеется, что тот гуль еще жив, но обильные потеки крови, что оставил он за собой все больше заставляют в этом сомневаться. ******************** Аято пять лет, когда она, впечатленная только что просмотренным мультфильмом, резво несется в комнату к старшей сестре. Ее переполняют восторг и воодушевление. Она, широко улыбаясь, тянет дверь на себя, вцепившись в ручку, что из-за роста возвышается подле головы девочки. Влетая внутрь тут же взглядом находит фигуру сестры, та уставившись в окно, и опершись локтями о подоконник смотрит на мимо проходящую осень, что оставила за собой золотистый ковер попадавших лепестков, легкий запах сырости прошедшего совсем недавно дождя и мутные узоры туч на чуть посеревшем, но все еще отдающим голубоватым небосклоне. Капли дождя прозрачными крапинками застыли на окне и Тоука медленно проводит по стеклу рукой, ощущая холод, отдающий с той стороны, но когда в комнату забегает Аято она тут же поворачивается к широко улыбающейся девочке. - Случилось что-то хорошее? – заинтересованно спрашивает старшая Киришима. Когда Аято с разбегу приземляется на диван, пару раз подпрыгивая на мягкой постели, и похлопывает по месту рядом, Тоука садится следом. Смотря на широко улыбающуюся сестренку старшая не может не улыбнуться в ответ, аккуратно поправляет ленты, чей обхват из-за бега немного ослаб и проводит на последок рукой по гладким волосам, улыбаясь шире, когда Аято поддается навстречу ласке. - Неа, просто у меня к тебе вопрос, ‒ лукаво произнесла Аято, с довольным видом поглядывая на сестру, что перебирает пальцами синие локоны, поддавшись немой просьбе младшей, так нежно, приятно. - Да? И какой же? – Тоука заинтересованно тянется ближе, чуть приподняв брови, когда Аято вдруг сама отстраняется от ее руки и полностью разворачиваясь к ней, интригующе шепчет, не переставая при этом лукаво улыбаться: - Что будет, если я тебя спасу? – придвигаясь ближе, чтоб почти лоб в лоб, таким внимательным для своего возраста взглядом рассматривая удивленную сестру. Аято ждет, что та скажет, мысленно прокручивая ответ героини в том мультфильме. Как только она услышала, этот вопрос, что несмело, робко и смущенно спросил тот парень у понравившейся ему девушке, она почему-то никак не могла позабыть его и все оставшееся время она почти не смотрела за развитием сюжета, не наблюдала за действиями героев, за их приключениями в альтернативой вселенной. Она мысленно представляла, что ответят на такой вопрос другие, например, отец или сестрица. Но все никак не могла определить, что именно они могут сказать и каждый из вариантов, что создавала ее фантазия казался неправильным, неверным. Переполненная детским любопытством и лукавым азартом она сорвалась с насиженного места на излюбленном диване в гостиной так и не досмотрев полностью мультфильма. «Что будет, если я тебя спасу?» «Я буду вечность тебе благодарна» - улыбнувшись, ответила прелестная девушка на экране. Аято ждет ответа на подобие этого, потому что и сама она все никак ничего другого и придумать не могла, потому что, ну что можно сказать еще кроме благодарности? Кроме таких приятных и теплых слов. Аято будет рада любому ее ответу, даже если она скажет точно тоже что и героиня мультфильма. Когда Тоука отвечает, уверенно и так искренне, произносит как обещание, Аято сначала смотрит непонимающе, на ласково улыбающуюся сестру, а потом осознает сказанное и бросается к старшей, обнимая за шею, так крепко и так любяще, смеется так счастливо, смотрит восхищенно. «Я тоже тебя спасу» - сказала тогда Тоука.