Photon

Звонок раздаётся в три утра и Юнги нащупывает вибрирующий под подушкой мобильник, заведомо проклиная абонента. Жизнь интерна полна чего-угодно, кроме сна. Перед глазами плывёт, в голове гул, но зрение фокусируется на уведомлении о пропущенном – неизвестный абонент. Мин собирается сунуть телефон обратно, но едва не выпускает из рук, когда экран вновь загорается. — Да? — бурчит Юнги. — Заберёшь Чимина, пока он не разбудил всех в округе? — с нажимом басят на противоположной стороне. Мин хмурит брови, складывает информацию в уме, но постоянно что-то мешает додумать, что происходит. — Что? — Чимина. Брата своего забери, будь добр. — Юнги хватает второго раза, чтобы подскочить на кровати и ошарашенно взглянуть на номер ещё раз – ничего нового он там не обнаруживает, однако сознание проясняется. Просит продиктовать адрес и сообщает, что вскоре будет. Мину удаётся дозвониться до такси, пока он натягивает толстовку и первые попавшиеся ботинки. Выбегает за дверь, преодолевает ступеньки с девятого этажа вплоть до выхода и высматривает нужную машину. Та, как ему кажется, подъезжает мучительно медленно. Его подташнивает, но он говорит, куда ехать и откидывается на спинку сиденья, хватая воздух ртом после бега. Он не видел Чимина четыре года. Оправдания забитым графиком, сессиями и практикой, и всё дошло до того, что младший прекратил звонить хотя бы единожды в неделю. Последний раз они разговаривали чуть меньше месяца назад и не больше минуты – на день рождения Чима. Он даже не пытался причитать, что Юнги снова не появится дома. Машина заезжает в нужный спальный район, ничем не отличающийся от остальных. Юнги просит подождать, выискивает нужный подъезд и поднимается на четвёртый этаж. Сверяется с записанным номером квартиры и принимается нетерпеливо тарабанить. Открывают почти сразу же и Юн замирает, с усталой неприязнью смотря на обывателя. Намджун кивком указывает войти и запирается. Мин слышит какой-то шум в стороне холла и, не требуя разрешений, врывается комнату, где, разлёгшийся на полу, корчится Чимин. Не ясно, то ли он смеётся, то ли хнычет – сворачивается клубочком, с капюшоном на голове и трясущимися руками пытается придерживать колени у живота. Юнги кидается к младшему брату, оседает рядом и силится выпрямить его. Тот заметно ёжится ещё сильнее, прячется. Пахнет алкоголем и какими-то лекарствами – ужасное сочетание. Одежда грязная, рукав синей толстовки в мазуте и подран. — Ну же, Чиминни, — просит Мин, бережно поглаживая Пака по чашечкам, ловит привычно пухлые пальцы, липкие и прохладные, своими – сухими и тёплыми. Тот слышимо всхлипывает, но лица не показывает. — Пять минут назад он кричал, что собирается сброситься с крыши, потому что никому не нужен, — непринуждённо объявляет Намджун. Юнги оборачивается и злостно смотрит на младшего, подпирающего дверной проём плечом. Он стал ещё выше и в разы нахальнее. Стоит с колой в банке и отстранёно наблюдает над чужими страданиями, точно пришедший на пьесу, которую видит сотый раз. — Где ты вообще его нашёл? — шипит Мин. — Мы неплохо общались всё это время, и я оказался единственным, кому он позвонил и сказал, что приехал в Сеул пару часов назад и успел надраться, — пожимает плечами Джун. — Какого чёрта он… — Знаешь, это не я его оставил, так что, пожалуйста, обремените меня от своих семейных драм, — выставляя вперёд ладони, просит Нам. Он отталкивается от косяка и проходит вглубь квартиры, усаживаясь по другую сторону от лежащего Чимина. — Ты его заберёшь или я могу оставить себе? Юнги задерживает дыхание, смотрит на Намджуна в готовности ударить в любой момент. Тот усмехается, делает глоток колы и поднимается с пола, шаркая в район кухни. Мин фырчит и склоняется над притихшим Чимом, аккуратно подхватывая краешек капюшона и пытаясь стянуть его – от этого Пак съёживается сильнее, хотя, казалось бы, что невозможно. — Минни, посмотри на меня, эй, — шепчет, склоняясь над самим ухом. Чимин заметно замирает, хлюпает носом ещё раз и разжимается. Он поднимает зарёванные глаза на Юнги и глядит так болезненно, что за пару секунд делает из Мина самого ужасного грешника в мире. Потом он приподнимается, ни без помощи старшего, который на ощупь замечает худобу Чимина, и облокачивается спиной к дивану. Рукава закрывают пальцы, а из-под капюшона виднеется чёрная слипшаяся прядка. Он медленно моргает, пронизывает взглядом и обвиняет в тысячный раз. Они сидят друг напротив друга, не в силах сделать хотя бы одно движение, когда из кухни выплывает Намджун, усаживается рядом с Чимином и протягивает стакан холодной воды. Велит выпить, и Пак слушается, опустошая до последней капли. — Поезжай с братом, — говорит Джун. Младший поворачивается к нему и хлопает глазами, словно Ким сказал самую большую глупость. Мотает головой и утыкается носом в колени. Юнги задаёт немые вопросы, на которые у Нама, должно быть, и существуют ответы, но он их не выдаёт. — Давай, поднимайся. Мне вставать через четыре часа, не будь таким эгоистичным. Мин заставляет Чимина подняться, хотя тот и предпринимает пассивные попытки сопротивления. Он всё-таки выводит младшего из чужой квартиры, а потом вниз по лестнице и до ожидающего такси. Юнги приходится разориться на оплату до дома, и всю дорогу он смотрит на Чима, прожигающего взглядом одну точку. До квартиры добираются на лифте, всё в той же тишине. Юнги пропускает Пака вперёд, закрывая дверь на три оборота. Стаскивает с себя и него ботинки, ужасаясь состоянию натёртых покрасневших ступней. Провожает до своей спальни и укладывает на кровать. Чимин тут же кутается в одеяло, вновь скрывается за тканями и молчанием, которое беспрерывным потоком звенит в ушах Юнги. Не видно даже макушки. Мин вздыхает, с минуту стоит в собственной комнате и решает поспать сегодня на диване. Наутро он находит Чимина в том же состоянии. Оставляет скудный завтрак из сока и тостов на прикроватной тумбе, а сам усаживается на постель, протягивая руку к одеялу. — Не трогай, — приглушённо, из-под толщи тканей, произносит Пак. Он копошится, поворачивается боком к Юнги и оттаскивает одеяло с опухшего лица. Мнёт покусанные губы, всё ещё кутается и завистливо, мельком глядит на еду. — Я не голоден. — Я принёс аспирин. — Намджун ублюдок, что позвонил тебе. Я просил не делать этого, но он всё равно сделал, — говорит Чимин. Он отводит взгляд в сторону, обводит видимую часть средних размеров комнату. Как всегда безукоризненный порядок, всё по полочкам – никакого хаоса. Из приоткрытой двери доносится утреннее радио и ведущая объявляет, что сейчас семь утра. После жалких трёх часов сна Юнги похож на труп, а на своё лицо Паку не хочется смотреть совсем. — Ладно. Раз ты не хочешь быть со мной, то я позвоню матери, и сообщу… — Нет! — подрывается Чимин, высовывая руку и хватаясь за ткань рубашки Мина. — Я не поеду домой, пожалуйста, просто… Я не знаю. Не нужно звонить домой. В прошлый раз они... Юнги щурится, и под этой пристальностью Пак вновь перестаёт дышать. С годами взгляд старшего изменился до прохладно-пугающего, особенно в такие моменты. Он стал жёстче, и от того маленького хёна осталось немногое. Разве что очертания заострившейся оболочки и теперь ненужная никому забота. Чимину хочется, чтобы он подавился этими своими волнениями, чтобы перестал притворяться и просто сказал правду: «Ты мне тоже не нужен, поэтому я звоню, и тебя забирают». Так было бы куда проще, но Юнги вздыхает и согласно кивает. — Не расскажешь, что произошло? — на вопрос Чимин мотает головой. — Ладно. Высыпайся, я должен идти на практику. В холодильнике есть еда. Только дождись меня, ладно? — Если я сбегу… — Я найду тебя и отправлю домой, — непоколебимо оповещает Юнги у выхода из спальни. — Но мне всё равно придётся предупредить маму, что ты здесь. Я скажу, что ты поживёшь со мной некоторое время. Как только дверь за Мином запирается, Чимин вскакивает с места, о чём сразу же жалеет: голову простреливает невидимая спица, и он тихо скулит от досады, жмурясь. Мышцы тянет, общее недомогание выбивает из колеи, тело тянется к низу, словно отяжелело в несколько раз. Руки почти не слушаются, как и ставшие ватными ноги. Чимин никогда не умел пить и, наверное, у них это семейное. Взяв с тумбы таблетки, он быстро заглатывает и уже медленнее поднимается, осматриваясь. Никаких особенностей в довольно просторной квартире, лишь то, что может пригодиться: минимум мебели, много света из больших окон, просторная кровать. Пак выскальзывает из спальни и попадает в уютный холл, где царит всё тот же привычный порядок. Серая софа, журнальный столик, кресло и телевизор; поворот на кухню, такую же бело-серую, как и остальное. У Юнги мания на подобные вещи. Редкие цветные вставки-полоски по кухонному гарнитуру, и пара картин, весящих друг против друга. Чим заглядывает в холодильник и усмехается, вспоминая, что старший говорил о еде – из съедобного там лишь банан и молоко. Он находит на полках хлопья, но ставит обратно. Скользит пальцем по кромке столешницы, проверяет нож на остроту, обнаруживает чашки и кружки – всего по две. Чешет затылок, поправляет сдвинутую с места солонку и замирает, впитывая в себя атмосферу. Незнакомая, отчуждённая, фактически пустая – Чимин не находит и намёка на уют – одни удобства. Выходит из кухни и отправляется обратно в спальню, заимствуя у Юнги из шкафа футболку и пижамные штаны. Тёплые струи воды приятно омывают ушибленное по неосторожности тело. Чим с некоторой маниакальностью растирает полосы рёбер, смывает пену и рассматривает раскрасневшуюся кожу. Синяки под локтями, на коленях и ранки на ладонях немного щиплют – упал на асфальт, запутавшись в собственных ногах. Смеялся долго с собственной неуклюжести. Он как раз выходил из пивной забегаловки, где позвонил Намджуну и отчего-то нажаловался на всех вокруг и как несправедлив этот грёбаный мир, и что не осталось никого, кому он был бы нужен. Поэтому, когда Нам подъехал и поднял Чимина с асфальта, тот почувствовал себя втрое хуже, но тёплые руки и запах парфюма успокоили. Чим снижает температуру до нуля и вздрагивает всем телом. Закусывает губу и закатывает глаза, когда острые капли раздрабливают чувствительную кожу. Он вылезает из душевой, обтирается ворсистым полотенцем и ладонью проводит по запотевшему зеркалу. Там его изнурённое лицо, такое уставшее, что можно подумать, он не спал целую вечность. Синяки под глазами, мокрые покусанные губы, отросшие волосы, липнущие к шее, вискам и лбу. Чимин случайно задевает проколотый левый сосок с двенадцатимиллиметровым колечком из нержавеющей стали, заканчивающийся закреплённым кругляшом. Он сделал его в мае прошлого года. Просто захотелось, хотя и было жутко. Чим точно запомнил это ощущение, когда пальцы одной руки зажимали сосок, а второй он вонзал продезинфицированную этилом иглу. Он трогает серёжку, приятный для прикосновений гладкий металл. Однажды он где-то вычитал, что это здорово, самостоятельно выбирать боль, оставляя напоминание в виде какого-нибудь символа. Чимин потирает глаза, зевает и отворачивается от себя. Одевается в одежду Юнги, невольно вдыхая запах порошка. Выходя из ванной, покрывается мурашками. Осаживается на софу и в раздумьях жуёт губу, планируя, что нужно делать. Чимин знает, что поступил дурно, уехав из дома, но он всё же обвиняет Намджуна в звонке Мину. Юнги не стоит знать некоторых вещей, за которые Паку будет стыдно. Он всё ещё не уверен в обещании матери не рассказывать старшему сыну, что происходило с ним на протяжении долгого времени. Безысходно проскулив, Чим откидывается на диван, раскидывая конечности в стороны и таращится в потолок. Он решает пустить всё на самотёк и дождаться Юнги. За последние годы произошло слишком много всего. Чимин променял свой громкий подростковый бунт, на тихий скул, безоговорочные тёмные ночи, по которым шастал в поисках чего-то особенного, натыкаясь лишь на пьяных придурков и бездомных котов. Те шипели и рычали, будто бы Пак какая выбравшаяся наружу крыса. На ненавистную палату с двумя кроватями и крестом на стене, потому что сосед оказался помешанным католиком. Бог велел ему не есть. Чимин обвиняет всех и каждого, что никто не замечает его, разваливающегося на куски, и что они лишь хотят избавиться, выкинуть в питомник для чокнутых и выписать валиум. Он засыпает, свернувшись в привычный клубочек прямо на софе и не слышит, как Юнги возвращается поздним вечером. Будит Чимина, и тот часто моргает. Теперь Мин может разглядеть младшего: отощавшее тело, повзрослевшие и вытянувшиеся черты лица, какое-то диковинное сочетание мятежа и забитости. Чим глазами раскидывает ядовитые стрелы, ожидая, что старший сейчас велит собираться домой. — Идём, поешь со мной? — предлагает Юнги. Он готовит, как и прежде. Закупился продуктами в круглосуточном и теперь шинкует овощи с особой тщательностью, отправляя их в казанок. Запах распространяется по всей квартире, щекочет ноздри сонмом из специй, заставляя желудок предательски заурчать. Чимин наблюдает за спиной старшего, сидя на стуле и подобрав к себе ноги. Острые плечи видны из-под помятой майки, бледная кожа и видимые полосы синих вен. На тыльной стороне шеи скопилась едва заметная влага, тёмные волосы липнут, а масло трещит от перемешивания. Юнги поворачивается к Чимину лицом и улыбается. — Ты изменился, — говорит он. Пак ухмыляется и чешет затылок. — Ну, если бы ты навестил нас с матерью лет через тридцать, то я бы изменился ещё больше. — Слушай, прости… — Всё в порядке, — вздёргивает плечами Чим. — Ты ведь был очень занят. Она сказала, что ты и без того отдал нам слишком много времени. Наверное, это я должен просить прощения? Юнги выдыхает и вспоминает, что овощи могут подгореть. Он заканчивает с приготовлениями и выкладывает блюдо по равным порциям, пододвигая одну Паку. Тот странно пялится на еду, руки замирают в миллиметре он палочек и, немного поколебавшись, Чим таки принимается есть. — Почему ты приехал в Сеул без спроса, к тому же, позвонил Намджуну, а не мне? — спрашивает Юнги. Младший тщательно пережёвывает и переводит взгляд на Мина. — Мне просто захотелось немного напиться, — отчеканивает Чим. — Ты же до сих пор меня подростком считаешь, да? Думаешь, мол, не зрелый младший Чиминни? Всё в порядке, ты вправе думать, как тебе хочется. — Слушай, Минни, просто ешь, ладно? — по-отечески просит Юнги. Чимину хочется его ударить. Он смотрит на это жующее, уставшее существо, которое ни черта не понимает, точно так же, как и остальные. Ест овощи, запивает водой и строит из себя всезнающего заботливого старшего братца. Пак впихивает в себя рис и сдерживается, лишь бы не вывернуться наизнанку прямо за столом. Волк за спиной обнажает клыки. Юнги стелет Чимину на диване, а тот торопит его скорее ложиться спать, сминает пальцами обивку, чувствуя, как неприятно потеют ладони. Жуёт внутреннюю сторону щеки, и, через пятнадцать минут после того, как Мин исчезает в своей спальне – подрывается и почти бесшумно достигает уборной, тут же складываясь пополам над унитазом и пихая пальцы в глотку. Бесполезно. Чимина трясёт – слишком много времени прошло после ужина. Расторопно включает воду и пьёт прямо из-под крана, разворачивается и пытается вновь – получается. Он приглушённо кашляет, избавляясь от съеденного и вытирает рот ладонью, выдыхая. Жмурит покрасневшие глаза, смаргивая выступившую влагу, и нажимает на слив. Умывается и, пошатываясь, бредёт к софе, зарываясь в ворох одеял. Ежедневный ритуал, как дань за худощавое тело – стоит поесть, как Чимин начинает ненавидеть себя и злиться за слабость. Понимает, что так быть не должно, но продолжает с похвальным усердием нажимать на гортань скользкими пальцами и задыхаться от приступов, ставших привычными действиями. Как итог: несварение, мозоли на средней костяшках, расстроенная к чертям психика. Забитый маниакальной идеей быть более красивым и ярким, чтобы заметили и полюбили, Чимин давно забыл, каково чувствовать себя нормально. Без страха перед пищей и людьми, которые вдруг раскроют его секрет. С одной стороны страшно хочется помощи, а с другой – просто страшно. Он не может уснуть, потому что проспал весь день, и теперь, находясь в темноте и тишине, ворочается, выныривает из-под одеяла из-за жары, но снова прячется. Он переворачивается на спину и раскладывает руки перпендикулярно телу. Замирает, как изваяние, и пялится в бесконечность темноты над головой. Потолок степенно поддёргивается синевой, когда наступает предрассветный час. Чимин не отрывает глаз от одной точки, почти не моргает и не дышит, потому что не нужно. До него бессознательно доходит осознание того, что Юнги в комнате через стену, будто то старые добрые времена их совместного прошлого. Чим даже готов услышать музыку, когда он будет расстроен, потому что Юнги умел подобрать нужную. Этого не хватало физически ощутимо. Юнги не хватало. Чимин припоминает ту злосчастную ночь перед отъездом старшего и тот странный трепет, заселившийся, затерявшийся меж рёбер изнывающем желанием, дать определение или оправдание которому Пак не может. Но Намджун так прекрасно и старательно затёр или закрасил ненужное чувство, что Чим почти забыл. Однако тот же Нам обналичил заново, как ужасный снимок, сделанный для шантажа, сам того не ведая. Пак по привычке забирается пальцами под футболку и нащупывает прохладный металл колечка. Механически трогает, поглаживает шарик-застёжку. Свободной рукой лезет под подушку, вытаскивает мобильник и пишет: «Джун-а, я приеду к тебе?» Он не надеется на ответ так скоро, когда Намджун, через десять минут, перезванивает. Чимин хватает смартфон, слетает с дивана и едва не падает, споткнувшись о ножку журнального столика. Шипит и ругается, но всё-таки добирается до уборной и запирает за собой дверь. Усаживается на кафель, и отвечает на звонок. — Разбудил? — Я на работе сейчас. Что-то произошло? — Я не смогу у Юнги жить – он… я не хочу быть здесь, — шепчет Чим и слышит, как старший выдыхает. — Слушай, это единственное место, где тебе будет удобнее. К тому же Мина почти никогда нет дома. — Так я могу приехать? — просит Пак, ожидающе закусывая губу. — Ладно. Жду, — сдаётся Намджун и кладёт трубку. Чим почти приплясывает, поднимается с пола и выскальзывает наружу. Уже не так темно, а потому легко двигаться, без страха во что-нибудь врезаться. Он находит свою толстовку в куче для стирки и оставляет там же – берёт висящую на крючке кожанку Юнги и выходит за дверь. Намджун работает в тату-салоне. Все ожидали от него другого, чего угодно, думает Чимин, но тот, с окончанием старшей школы, сразу же уехал в Сеул и устроился на подработку к здоровенному лысому японцу, который любит, как ни странно, аниме и Бернарда Шоу. На руках у него татуировки, и внешним видом походит на якудзу. Яцуси, так зовут японца, уехал в Саппоро, и Джун оказался за главного. К тому же он единственный, кто может разобраться с ужасной бухгалтерией своего начальника. Ким открывает узкую стеклянную дверь для Чимина и впускает внутрь. Пак часто бывал здесь и ранее. Привычная, немного мрачная обстановка, с запахами чернил и антисептиков. Застеклённые снимки татуировок, дипломов и лицензий аккуратно развешаны на стенах. Два зеркала в полный рост и прозрачные стеллажи, где хранятся инструменты. Почти в самом центре располагается кушетка, рядом – небольшой столик на длинной хромированной ножке для приборов. Намджуну больше нравится приятный минимализм, а не тысячи деталей, от которых воротит. Когда он только познакомился с Яцуси, здесь было множество фотографий, раскиданных по кожаному дивану журналов с эскизами, которые теперь ровной стопкой покоятся на стойке администратора. Именно Нам привил любовь Чимина к пирсингу. Пак пальцами пробегает по кушетке и усаживается удобнее, раздвигая ноги и принимаясь болтать ими под тяжёлым взглядом Намджуна. Тот, видно, недавно проснулся. Обычно уложенные обесцвеченные волосы сейчас в полном беспорядке, на ребре ладони отпечатки чернил. Он исчезает в своём кабинете и появляется через несколько минут, протягивая Чимину эспрессо. — Чем тебе дома не сидится? — бурчит старший, падая на диванчик. — Я там никому не нужен, — Чим пожимает плечами и делает глоток. Морщится от горечи, но знает, что со второго раза кофе будет приносить удовольствие. Нам любит добавлять в чашку дольку лимона, что горько-кислым ощущается на корне языка. — И здесь я, потому что ты тоже никому не нужен, да? — Слушай, следил бы ты за своими словами, глядишь, и нашёл бы друзей, — ядовито протягивает Джун. — Да брось, мы и стали друзьями, только потому, что в этом плане другим не сдались. Намджун потирает переносицу, а Чимин продолжает болтать ногами и пить эспрессо. Город за стеклом начинает потихоньку просыпаться, но оттого ярче не становится – вся та же серая скорлупа, полая внутри. Ким плохо спит по ночам в своей квартире, а потому стандартно в пять утра приезжает сюда, включает кофеварку, делает уборку и поправляет коробочки с вариантами серёжек для разных видов пирсинга. Пак допивает свой эспрессо, оставляет чашку на кушетке и слезает с неё, подходя к стеллажу. Он разглядывает разложенные по видам различные аксессуары, но больше всего привлечён более простыми: D-кольца, штанги, бананы. Однако внимание Чимина занимает ряд с поблёскивающими металлическими пластинками, совсем небольшими и с «шапочкой», которую, он знает, нужно ввинчивать в резьбу. — Мне подойдут микродермалы в ключицах? — Пак разворачивается и с повышенным энтузиазмом глядит на Намджуна. Тот же поднимает на младшего глаза и пожимает плечами: — Тринадцать тысяч вон. — Йа, это грабёж! — тянет Чимин и поджимает губы. Он скользит к Наму и мостится рядом на диване. — Ты же не откажешь своему донсену? Сделаешь скидку, м? — И сколько денег у тебя есть? — серьёзно спрашивает Джун. Пак подхватывается и шарит по карманам чужой куртки, обнаруживает смятую бумажку и, радостно выуживая, тут же сникает, выдавливая: — Пятьсот вон… — Ты хочешь скидку в девяносто процентов? Серьёзно? — смеётся Ким и качает головой. Чимин скрипит зубами – для него новый пирсинг вдруг становится едва ли не целью в жизни. Он мнёт губы и принимается трясти Джуна за рукав мешковатой чёрной кофты. — Ну Джун-а, — тянет Пак, но Ким стряхивает с себя навязчивого младшего, поднимается с дивана и вальяжно шаркает к кушетке. Берёт чашку и относит в свой кабинет. Чимин закатывает глаза и обидчиво дуется, потому что Намджун с недавних времён принялся вести себя по-другому – скучно. Было время, когда именно старший подталкивал Паку идеи сделать ту или иную глупость, внушая свои мысли о том, что жить нужно лишь сегодняшним днём. Узнай об этом Юнги, он наверняка бы предпринял попытки разорвать отношения Джуна с братом. Но Мин даже не догадывается о мелочах. Порой людям лучше не знать тех ужасных, омерзительных вещей, что слизью покрывают любые души – тёмные тайны, скелеты, нашёптывающие кошмарные истории хозяев своих шкафов. И эта ложь просачивается сквозь словесные щели, она сквозит в заиканиях и нервных смешках, в ладонях, поглаживающих тыльную часть шеи при разговорах. Намджун манил именно этим – своей неизведанной мрачностью, притягательностью в любом движении. Его философия, слова, так глубоко засели в Чимине, что разъедают до сих пор. Он говорил, что закономерности приводят к определённым последствиям. Если что-то случается на Северном полюсе, вовсе не означает, что Южный ничем не затронет – всё и все повязаны в огромной системе случайностей, матрице, разгадав хотя бы одну ячейку которой, можно заметить многие ранее невидимые вещи. Осуждал семейную политику, которая с самого раннего возраста случайно учит детей лгать и бояться этой лжи. Он говорил, что этот страх может запутать кого угодно, оковами прибить к скале молчания, потому что правду зачастую высмеивают, придают ей другое, низкое значение, обижаются на неё или упрекают в ней. Намджун усмехался каким-то из вечеров, выкуривая свою сигарету и сидя на капоте субару, что лучший друг может пропитаться ревнивой завистью к успехам второго, что ребенок, совсем юный и чистый, убивает котят и щенят, что святой отец думает лишь о том, чтобы спасти свою душу, а не чужую. Его глаза тогда блестели, поволока вязкого дыма, медленно рассеивающегося в весеннем воздухе, окружала Джуна той самой таинственностью и харизмой, которая с образом плохого парня сочеталась превосходно. Чимин был рядом, он тогда впервые попробовал на вкус никотин, но не прижилось – закашлялся, позеленел и, под смех Кима, выкинул сигарету куда-то в темноту. Тем не менее, тот Намджун произвёл большое впечатление и впервые за долгое время Чим не думал о Юнги. Чимин поднимается с дивана, пересекает мастерскую и находит Кима за документами. Сидит в кресле, а аура холодного спокойствия витает вокруг. Она затрагивает Пака, который обходит стол, склоняется над Джуном и оборачивает руками со спины, замком сцепляясь на груди. Примыкает подбородком к надплечью и вдыхает знакомый запах. Нам напрягается, но Чимин не обращает внимания. Ему до скручивания в животе нужно ощущение чужого присутствия. — Мы, кажется, уже прошли этот этап, и ты помнишь, кто поставил точку, да? — произносит Намджун. Пак незаметно кивает и просит подождать ещё секунду. Он выдыхает в шею Кима, ослабляет хватку, и руки безвольно опадают по бокам. — Прости. — Ничего, — уверяет Нам. Он откладывает жёлтую папку с бухгалтерским отчётом за предыдущий месяц и разворачивается в кресле, лицом к Чимину. Подхватывает его за кисти и заставляет склониться. Пак упирается ладонями в бёдра старшего, а тот прожигает плешь взглядом, вглядывается, точно пытается прочитать мысли. Чим сглатывает и не моргает. От Намджуна пахнет чернилами, антисептиками и дорогим парфюмом – раньше, в старшей школе, был простой виноградный дезодорант и сигареты. Теперь он не курит – бросил в прошлом году. Все избавляются от вредных привычек, и лишь Чимин обрастает ими, как плесенью. — Ты глядишь так, словно испугался, — говорит Намджун. — Вовсе нет! — Пак выскальзывает из хватки старшего и выпрямляется, почёсывая затылочную часть шеи. — Ты же в курсе, что я знаю язык жестов, хотя, это не обязательно, потому что ты изучен давно и под всеми углами? — риторизм так и прёт. Джун усмехается и возвращается обратно к делам. — Если тебя не затруднит, то уйди прежде, чем Юнги завалится сюда с обвинениями, что я тебя испортил, ладно? Чимин обидчиво фырчит, но слушается – Нам не любит, когда ему противятся и Пак разучил, когда можно ослушаться просьбы и когда лучше подчиниться. Он доехал на автобусе до спального района, где живёт Юнги. Продрогший, в дурацких серых трениках, помятой футболке и кожанке, весящей на плечах, Чим поднялся на девятый этаж. Он был здесь лишь однажды, три года назад, когда мать передала подарок на день рождения Юнги, но сама не смогла вручить из-за работы. Мин тогда встретил тёплыми объятиями и килограммом шоколадных кексов вместо торта. В то время Чим мог есть без сожаления и дальнейших последствий, которые появились через четыре месяца после того дня. Чувство вины бывает разным, и Пак знает это ни хуже других. Оно может возникнуть по причине порчи чужого имущества, так и из-за лишней порции вкусного десерта – дело в расстановке приоритетов. Чимин вдруг вспоминает, что у него нет ключей, и, возможно, Юнги давно в больнице. Он рыщет по карманам, находит лишь мобильник, и, собираясь позвонить, слышит стандартную мелодию за дверью. — Где ты? — встревоженный голос, грубоватый. — Открой мне, — просит Пак. — Какого чёрта ты ушёл без предупреждения?! — с порога требует Юнги. Он хмурит брови и меж ними залегает тонкая складочка. Кривит губы и жаждет ответов. — Я прогуливался – голова заболела, и подумал подышать воздухом. — Он стягивает кроссовки, а Мин отставляет их в угол. — И трубку не брал по этой причине, да? — Ну, я не думал, что ты так разозлишься, — вздёргивает плечами Чимин. Юнги сжимает кулаки, он смотрит на этого глупого ребёнка, который раздражает с каждой секундой ещё больше, но смягчается, когда Чимин поднимает глаза и смотрит с какой-то непонятной толикой смятения. Мин расслабляется и запирает дверь на замок. — Я попросил знакомого одолжить немного вещей – он привезёт их в десять. — Чимин лишь кивает и проходит в гостиную. Юнги следует за ним, рассматривая узкие плечи и то, как кофта свободно треплется на худощавом теле. Ему это точно не нравится, потому что в движениях и поведении Пака мелькает что-то нездоровое, как если бы он мог упасть в любую секунду – вот так просто повалиться прямо сейчас на пол, раскинув руки и уставляясь в потолок своими покрасневшими глазами. Но ничего не происходит – Чим оборачивается, вопросительно смотрит на Юнги, и, вздохнув, осаживается на заправленную минутами назад софу. — У тебя практика сегодня? — Сегодня суббота, так что у меня два выходных, — сообщает Мин. Он чешет макушку и садится в кресло. — Хочешь, можно сходить в кафе? Или устроить тебе экскурсию? — По памятным местам, да? Мы же в первом классе средней школы облазили все музеи. Тошнит от них. — Думаешь, в Сеуле можно только по галереям и музеям ходить? — А ты знаешь что-то другое? — Чимин ведёт бровью. — Возможно. Друг Юнги, который должен был привезти Чимину некоторые вещи, оказался ярым любителем свитшотов и вязаных свитеров. Он передал полную, набитую одеждой сумку, но, взглянув на Пака, сказал, что, скорее всего, в размере будет велико. Однако Чим заверил, что всё в порядке и вскоре парень, распрощавшись, ушёл. — Это не совсем в моём стиле, — мямлит Чимин. Он перебирает длинные рукава кремового свитера с крупной вязкой и стоит напротив зеркала, разглядывая. — А по-моему, отлично смотрится, — Юнги становится рядом и мельком поправляет задравшийся сзади низ. — Ты идёшь? Пак кивает, кидает последний взгляд на своё отражение и спешит за Мином, который уже обувается в коридоре. Автобус останавливается и Юнги тащит Пака за собой к торговому центру «COEX», округлой формы стеклянное здание. Мин здесь был пару раз и подумал, что Чимину должно понравиться. Он оплатил за двоих, и, взяв билеты, они вошли в парадную – стеклянный тоннель, заполненный снаружи синеватой водой с отлично подобранным естественным освещением. Океанариум невероятен: рыбы плавают со всех сторон, крупные и мелкие, переливающиеся серебристой чешуйкой и гипнотизирующие плавными движениями в тишине. Из-за синеватого полумрака создаётся впечатление присутствия в громадной капсуле, и будто бы не они наблюдают за морскими созданиями, а наоборот. Мимо проплывает розовато-белая медуза, а Чимин, услышав восхищённые возгласы ребёнка в паре метрах от них, улыбается. — Это так ты развлекаешься? Ходишь в океанариумы? Что ещё, какая-нибудь астрономическая программа? — Пак усмехается, а Юнги закатывает глаза. — Мне уже не двенадцать. — Я и забыл, — язвительно отвечает Мин. — Ладно, я провалился по всем пунктам показать тебе интересное место. Но хотя бы поесть здесь можем, да? Чим пожимает плечами, и они выходят на свет. Юнги ведёт к кафе, расположенному на третьем этаже. Там пахнет вафлями и ванилином. Мин покупает две порции азотного мороженого – себе мятное, а для младшего ананасовое. Пак ковыряется в солнечном десерте и думает, сможет ли он его доесть без мук совести после третьей ложки и решает, что от одного раза ничего не сделается. — Мама говорила, что ты не слушал её. — Мама много чего преувеличивает, — морщится Чимин. Он зачерпывает ложечку десерта и отправляет в рот, облизывая сладкие губы. — Ты же знаешь, что женщины, особенно матери, любят приукрасить. Юнги неожиданно искренне смеётся. — И много женщин ты познал за это время? — Пак неопределённо ведёт плечом и советует Мину есть мороженое, пока не растаяло до состояния тёплого молочного коктейля. Юнги не особо любит болтать, это осталось ещё со времён, когда он жил дома. Чаще всего он говорил по делу, а если что-то не нравилось или раздражало, то кратко останавливал собеседника и просил не продолжать тему. Порой Чимина это удивляло – всё напускное спокойствие, потому что в глазах он видел больше, чем Мин хотел сказать или сделать. Там целые штормы и смерчи, извечные споры с самим собой и какая-то странная покорность судьбе. И глядя на Юнги, который сейчас ведёт его по Каннаму, а высотки превращают всех людей в жалких муравьёв, которые оградились стеклянными стенами, отражающими дневное солнце, Чимин полагает, что неплохо было бы с ним выпить. — Когда ты напивался последний раз? — спрашивает Пак, перебивая очередную историю старшего. Тот притормаживает и вопросительно смотрит на Пака. Он повторяет вопрос. — Сильнее того, что было перед отъездом – ни разу. — Почему? — Мне кажется, что я совершил что-то дурное, но до сих пор не понимаю, что именно. — Чим прикусывает губу и понятливо кивает. По дороге домой Юнги покупает горячие вафли и Пак снова ест. Пихает в себя чёртов десерт и размышляет, что Мин превратит его жизнь в ещё больший кошмар, если так будет постоянно. Когда они разуваются, то Юн звонит в доставку пиццы и Чимин нервозно потеет, теребя свисающие рукава свитера. Мин кладёт трубку, снимает верхнюю одежду, оставаясь в футболке и джинсах. Смотрит на замершего, уставившегося в одну точку Пака, подмечая остекленевшие зрачки и испарину над губой. Юнги хмурится, но отмахивается от маниакальных идей о психических расстройствах. — Ты в порядке? — голос разрывает надутый полиэтиленовый пакет, укрывающий голову Чима. Он часто моргает, убирая упавшую на нос чёлку незаметно подрагивающими пальцами. — Да. — Я заказал пиццу. Ты ведь любишь? С грибами и большим количеством сыра. — От перечисления лишь круги перед глазами и желание упасть на бок, заскулив, чтобы Юнги не делал этого. Но Чимин лишь выдавливает улыбку, обещая себе выдержать этот день и не провалиться. Пиццу доставляют к девяти вечера, горячую, в трёх плоских коробках с жирными пятнами внутри. Красно-жёлтые круги, поджаристая и хрустящая корочка, запах плавленой моцареллы, которая тянется тонкими нитями от треугольного кусочка, отрезанного Мином. Пахнет божественно. Смесь грибов и паприки, с нотками специй и жареного теста. Краешек исчезает во рту Юнги, а Чимин откровенно залипает, как тот пережёвывает. Он думает, что сбрендил, потому что считает это привлекательным – каждое движение острой челюсти, поблёскивающие губы и пальцы, которые старший принимается вылизывать, причмокивая. Пак сглатывает и теряется, как только Юнги поворачивается к нему, вопросительно смотря. — Почему не ешь? Чимин тянется, берёт кусок фаст-фуда и тут же откусывает едва не половину, набивая щёки. Мин смеётся и протягивает младшему газировку. Юнги щёлкал по каналам, пока Пак не отобрал пульт и не включил один из тех, где крутят ретро. Ему особенно нравится старая музыка, винтажная, отдающая запахом жёлтых страниц и киноплёнки, такая, немного потёртая запись, забавные декорации в видеоклипе, и то, с каким выражением лица певцы того времени передавали свои шуточные песни или слишком помпезные баллады с общениями о чём-то нереальном. Чимину в такие моменты хочется танцевать, подпевать и говорить о прошлом, потому что оно ему кажется более действительным, чем настоящее. Или более романтичным, оригинальным. Юнги подмечает напуск спокойствия и сам расслабляется. После смерти Мими, Тэхён стал часто названивать Чимину и приглашать на сомнительные вечеринки для троих. Чонгук включал очередной фильм, понять который можно было лишь под наркотиками. Они сидели посреди зала, с ногами на спинках передних сидений, и пили пепси с эфедроном. Ким загибал пальцы, подсчитывая что-то своё, потом громко гаркал и смеялся с реакции вздрогнувшего Чимина. — Тэхёна кусок, — буркнул Пак, делая глоток из баночки и прищуриваясь. — Ты не думал, что губишь наркотой чужие жизни? — Пока есть спрос – будут и предложения. Это бизнес, ничего личного, а мне позарез нужны деньги, — сказал Тэхён. — К тому же, как ни крути, смертность стопроцентная. — Пак непонимающе глядел на загадочного и чокнутого знакомого. — Через минуту или пятьдесят лет – летальный исход равен стам процентам, ты не можешь ничего сделать. Принимаешь наркотики или сидишь на здоровом питании, живёшь в лесу или в душном мегаполисе – ты умрёшь. Единственное, что у тебя есть – это сейчас. Делай, что хочешь. — У тебя отвратительная философия, — заявил Чимин. — Да, но ты ведь тоже мой клиент, Минни. — Тэхён улыбнулся и отвернулся от Пака к экрану с отвратительной финальной сценой восхождения самоубийцы-зоофила на небеса. Ничего ужасней Чимин не видел. Чонгук, притихший, сидел по левую сторону Кима и безотрывно смотрел на непроницаемый профиль друга. Юнги просыпается от странного шума, исходящего из ванной комнаты. Он кое-как добирается до приоткрытых дверей и замирает всего на секунду, чтобы ворваться внутрь. Чимин, забившийся в угол комнаты, коготками дерёт уже изрядно поцарапанные голени. Прячет лицо меж коленей и заметно дрожит. Худой, почти поломанный – это видно особенно сейчас, когда ночная сорочка вымочена работающим душем, шланг которого выпал из держателя и теперь свисает с ободка ванны, поливая кафель. Ткань задралась, открывая вид на бок с синяками; пальцы на ступнях сжимаются и разжимаются, а тело потряхивает. Юнги подрывается с места, пытается привлечь внимание Чимина, но тот, спокойный до сего момента, вдруг взрывается и начинает лупить старшего с особой ожесточённостью всюду, куда дотянется. Он часто и поверхностно дышит, а Юнги старается абстрагироваться от боли из-за чужих кулаков, и, поскользнувшись, осаживается на мокрый кафель, ударяясь коленями. Он прижимает сопротивляющееся тело к себе, сжимает, сгребает. Оба мокрые. Пак пытается оттолкнуть от себя человека, потому что тот перекрывает все пути, он раздрабливает, разрушает его, хочет раздавить. Из последних сил Чим тычется подбородком в надплечье Юнги, разевает рот и больно смыкает зубы на мягкой плоти. Мин болезненно заглатывает рвущийся выкрик, тянется одной рукой к голове Чимина и принимается поглаживать, массировать кожу ненавязчивыми движениями. — Всё будет в порядке, — тон успокаивающий, обволакивающий. — Я здесь, всё в порядке. Он повторяет как мантру, выравнивает дыхание и постепенно чувствует, как челюсти Чимина разжимаются. Для него слова совершенно ничего не значат – не улавливает смысл остальных, лишь «в порядке» и «я здесь» проскальзывают в подсознание, ласкают слух. Над ухом, вперемешку с тёплым дыханием и чужим сердцебиением напротив. Младший тряпичной куклой обвисает на руках Юнги.