Photon

Сон рассыпается трухой, очерчивая реальность ослепительными тонами болезненного утра. Солнце упрямо лезет в глаза, намеревается вспороть сетчатку лучами – слишком много света для осени. В комнате неприятно душно, спина и шея влажные после ночи, а в голове нещадно взрываются Хиросимы, от аксона к аксону цепной реакцией, заставляя Чимина жмуриться от боли. На тумбе стоит вода. Он выпивает и на трясущихся ногах поднимается с постели, бредёт в душ. Открытая дверь приносит запах еды, музыку, а заодно и рвотный позыв. Чимин торопится в уборную и его скрючивает пополам, но ничего не выходит – желудок пуст. Громкий кашель, как оповещение, что Пак проснулся. Юнги ставит кружку горячего терпкого чая для Чимина, а себе подогретую вчерашнюю лапшу. Зеленоватый младший скользит по полу без носков, занимает своё место и стыдливо отводит глаза. Юнги ничего не говорит – лишь пододвигает чай и просит выпить. Напряжение растёт в геометрической прогрессии, зашкаливает немотой. Юнги не любитель болтать – он привык делать. Чимин знает, что Мин всё понимает, но он не станет давить разговорами и вопросами, а примет и будет наблюдать, помогать делами, чем угодно. Пак ногтем цепляет щербинку кружки, вслушиваясь в острое шуршание, едва уловимое, но сейчас особенно громкое и отвлекающее. Смотрит на своё отражение в бурой глади каркаде. — Поешь риса? — неуверенно предлагает Юнги. Чим хмыкает и поднимает глаза, иронично разглядывая вечно непоколебимого старшего братца, пальцы которого держат металлические палочки – в них искажённая пространственная реальность и неожиданно блестящая люминесцентная лампа. — Меня тошнит от всего, — морщится Пак. — Будет легче теперь, наверное, потому что ты знаешь, но это не важно и мне нужно съехать, да? — Почему ты ничего не рассказывал? — Потому что это не имеет значения, — Чим пожимает плечами и делает глоток чая. — Сейчас я в порядке, можешь не волноваться. Юнги недобро усмехается, поднимается со своего места, звеня отброшенными палочками о стол. Он обходит Чимина и наливает себе воды – заметно нервничает, но сохраняет лицо. Мин разворачивается, и Пак примечает бордовое пятно на мягкой части надплечья, похоже, что от зубов. Юнги поправляет сползшую футболку. Чимин приоткрывает рот, но Мин его прерывает: — У тебя был приступ. Ты в углу забился и дрожал. — Он сокращает расстояние и заключает Пака в тюрьму из собственных рук, упирающихся в стол. — Ты сам расскажешь или я позвоню матери? Она в курсе? — Разумеется, она в курсе, — бурчит Чим. Он ухитряется выбраться из капкана и подняться. — Слушай, Юнги, забудь. Этого больше не повторится, окей? Теперь ты не будешь пичкать меня едой, и ничего такого не произойдёт вновь. У Юнги выходной, но он проводит всё время за маком в наушниках. Тонкие пальцы буквально порхают над клавиатурой, с какой-то музыкальной привлекательностью. Он жмёт на «Enter» мизинцем, указательным пробегает по боковым цифрам, а для сочетания клавиш использует большой и безымянный. Брови сдвинуты к переносице, образуя неглубокую бороздку. За очками прищуренные глаза, зрачки сопровождают то и дело появляющиеся линии новых предложений. Юнги замирает. Его пальцы зависают над пробелом, в раздумьях заметны шевелящиеся желваки и кончики губ кривятся от недовольства. — Чёрт, — шипит Мин, срывая наушники. Чимин, смотревший по телевизору программу про животных, поворачивается к Юнги. — Где-то ошибся? — Забыл сходить к Джину за конспектами пятого курса, — старший сохраняет документ и закрывает мак, убирая с колен. — Ты же только на четвёртом. — Чимин следит, как Юнги снуёт по комнате в поисках телефона, но, не находя его, скрывается за дверью спальни, оставляя Пака на несколько минут. Выходит уже одетый, натягивая капюшон серой толстовки на голову. — Да, но я хочу быть готовым ко всему, — оповещает Мин. Он по привычке подаётся вперёд и треплет слипшиеся немытые волосы Чимина. — Скоро вернусь. Ким Сокджин стал приятелем Юнги с его приезда в Сеул, помогая обустроиться и привыкнуть к столичной жизни. Он учился на кафедре психологии и закончил в прошлом году – теперь практикуется в небольшом офисе, снимая помещение. Юнги как раз поспевает к концу рабочего дня, пропуская мимо себя нервозную дамочку с выпученными глазами и сцепленными в замок острыми пальцами. Секретарь Джина говорит, что тот свободен и Мин может войти. Кабинет Сокджина уютный, с ненавязчивыми запахами чая и бумаги, что аккуратными рядами выстроены на полках шкафчиков. На столе ничего лишнего, кроме стопки документов в самом углу и футляра для очков. Сам он сидит в удобном кресле и вчитывается в историю очередного клиента, пока не Юнги не даёт о себе знать. Сокджин учтиво улыбается, склоняется и достаёт из ящика папку. — Не боишься, что ты загнёшься с таким рвением к учёбе? — Нет, твоим клиентом я не скоро стану, — хмыкает Мин. Ким на это лишь усмехается и предлагает присесть. Он просит секретаря принести чай и освобождает от дальнейших обязанностей на сегодня. — Как Чимину мои вещи? — Великоваты, — дёргает плечами Юнги и делает глоток, в который раз убеждаясь, что секретарь Джина настоящая находка. — Ты выглядишь так, словно не спал несколько дней. Всё в порядке? — Да, я просто действительно переучился. Темнеет рано, а потому Юнги выискивает знакомое окно, горящее синевой, должно быть, от телевизора. Через несколько минут он поднимается по лестнице и уже стоит напротив двери, сбоку которой приклеена полоска с его именем. С Сокджином приятно разговаривать, и они пробыли у него целых четыре часа, пролетевших совершенно незаметно. Мин открывает ключом, что эхом бьёт по замочной скважине, лязгает ригелем, и, наконец, щёлкает оповещением. Юнги стягивает с себя ботинки. Крадучись, проходит в гостиную, где проигрывается «Пороро», а Чимин в попкорне лежит на диване, обнимая бумажное ведро. К оголённому плечу прилипла взорвавшаяся кукуруза, несколько запуталось в волосах, а плед съехал на пол. Он бормочет под нос что-то невнятное, причмокивает губами и ёжится от холода. Мин подбирается ближе, застилает пледом и оседает на пол, тихо вытаскивая попкорн из ведёрка и суя в рот. Он смотрит телевизор, как бравый Пороро участвует в снежных гонках, но вскоре шум мультфильма перетекает в звуки сопящего совсем рядом Чимина. Юнги старается не дышать. Он поворачивается, отрешённо разглядывая лицо Пака, вылавливая тени залёгшей морщинки меж бровями и желая избавить от того сна, что тревожит младшего. Беспокойная душа рвётся и трескается, выискивая выход, а Юнги тянется пальцами к волосам, убирает попкорн и не знает, почему в грудной клетке срывается очередной удар, взрываясь вязкой пустотой. Чимин просыпается совсем рано. Разлепляет опухшие глаза и не понимает, отчего всё ещё темно. Осеннее утро. Оно синевой ложится на всё вокруг, оглушает тишиной и закончившимся DVD с «Пороро». Чимин переводит взгляд на источник чужой теплоты и видит голову Юнги, запрокинутую на диван так, что шея обязательно будет болеть, как только он проснётся. Старший мирно спит, приоткрыв рот. Он расплывается сизой палитрой, сквозит зимой со своей полупрозрачной кожей. Похожий на призрака, на приют самого спокойного моря. И Чимин не успевает подметить что-то ещё, когда Юнги просыпается, открывая по очереди глаза, и невидяще смотрит в ответ. Звенящая, хрустальная тишина на мгновение. Они никогда не были настолько близко. Но Чимин реагирует быстрее, встряхивает дурной головой и разрывает зрительный контакт, прожигавший в нём плешь. У Юнги болит всё тело. Он готовит завтрак на автопилоте для двоих. Чимин помогает с нарезкой овощей, ведь они проснулись раньше положенного. Понедельник обещает быть тяжёлым. Юнги мешает кусочки мяса на сковороде, просит Пака добавить туда шампиньоны и лук, а сам заливает сливками. Спагетти отдельно кипит в кастрюле, и вскоре итальянская паста готова. — Феттучине по утрам – как-то не по-корейски, — раскладывая по тарелкам блюдо и посыпая зеленью, заявляет Чимин. — Представь, что у нас римские каникулы. — Сложно поверить в столь романтичную бесперспективность, — декламирует Пак, вспоминая одноимённый фильм, просмотренный несколько лет назад. Юнги в ответ предлагает позавтракать вместе и осекается, когда Чим кидает короткое «не голоден» и уходит в гостиную. Заваливается на диван, укладывая руки под голову, и смотрит на полоток. Он чувствует закрадывающуюся на веки усталость, утяжеляющую их, делающую тело фактически невесомым. Чимину нравится подобное состояние, напоминающее парение. Он не поддаётся сну, глядит в одну точку до тех пор, пока темнота не начнёт поглощать комнату, и, надеется Пак, весь мир. Вот так однажды Она дойдёт до конца и всё потухнет. Но Чимин не выдерживает, моргает заслезившимися от напряжения глазами и шумно вздыхает. Пак тянется за телефоном и удивляется, обнаруживая сообщение от Намджуна с предложением подойти к десяти утра в тату-салон. Юнги в этот момент как раз кричит из коридора, что уходит на учёбу. Дверь хлопает позади Чимина и он погружается в привычную, приятную для глаз атмосферу лёгкого полумрака. Намджун, сидящий на месте администрации, отвлекается от рассматривания скетчей и принимается разглядывать Пака. Тот в свободном бежевом свитере с высоким горлом шмыгает носом, подтягивается к Джуну и облокачивается на округлую стойку, скрещивая ноги. — Я сделаю тебе пирсинг, но тебе придётся его заработать, — говорит Нам. — Как же? — Чимин улыбается краешком губ, подпирая подбородок кистью. — Всё очень просто. — Намджун встаёт с кожаного кресла и подаётся вперёд, оказываясь в нескольких сантиметрах от лица Пака. Тот задерживает дыхание, засматривается на губы, сглатывая. — Поработаешь администратором. Будешь делать записи и улыбаться, как умеешь только ты. Чимин цокает, отталкивается и скрещивает руки. Он раздумывает недолго, взвешивая все "за" и "против", и, конечно, соглашается. Так будет больше причин выбираться из дома, есть чем отвлечься и к тому же Намджун хорош во всех отношениях. Когда приходит первый клиент и говорит, что у него запись на двенадцать часов, Чимин указывает на вход в мастерскую, ограждённый пластиковым подобием шторок. Он разглядывает широкую спину мужчины, а потом вновь принимается играть в приставку. Интересно лишь пару первых часов. Посетителей не так много, тихо как в могиле, батарея смартфона села, а взять с собой зарядку он забыл. Пак несколько раз пересмотрел журналы, подметив пару приглядевшихся татуировок; перечитал надписи на ближних сертификатах, висящих в рамках на стенах. Мими сидела на площадке для скейтбордистов, свесив ноги с фанбокса. Доски у неё никогда и в помине не было, но находиться здесь она любила чуточку больше, чем шоколадное мороженое или эффексор по утрам. Чимин, заметив девушку, подошёл к ней, ловко вскарабкался по скользкому изгибу, присаживаясь рядом. Мими лишь кивком поприветствовала Пака и вновь уставилась на предзакатное небо. На ней был мешковатый свитер болотного оттенка, но острые согнутые локти виднелись и через ткань. Мими почти всегда было холодно. Её кожа начала шелушиться. Она обрезала волосы чуть ниже ушей, так что лицо теперь закрывала лишь отросшая грязная чёлка; каре позади открывало вид на выпирающие шейные позвонки. — Сегодня была у своего мозгоправа, — сказала девушка. У неё был сухой и тихий голос, на губах белёсая плёнка и ни намёка на румянец скул. — Все думают, что, ляг ты и поведай о своих секретах – тут же станет легче. Бах, и ты здоров! Никаких проблем, никаких дурных мыслей... Мими повернулась к Чимину. Затуманенные антидепрессантами зрачки завораживали, полуопущенные веки, тонкие венки под глазными впадинами – она почти прозрачная. Костлявая рука перестала служить опорой для слабого, почти высушенного тела, пальцы по-паучьи легли на висок Пака, задевая недавний прокол хрящика. Мими поманила к себе, заставила склониться и заговорила почти в лицо, обжигая неприятным дыханием, смешанным с клубничной жвачкой, отчего ситуация лишь ухудшилась. — Сначала ты думаешь, что пару сброшенных килограмм поменяют твою жизнь. Что ты станешь привлекательнее и счастливее, что люди полюбят твоё новое тело. — Мими сглотнула. Она не могла сфокусировать взгляд, он блуждал всюду и нигде. — Но... Ничего не меняется. Вес продолжает уходить, ты сохнешь и подыхаешь, но ничего сделать уже не можешь. Существует точка невозврата, и, преодолев её, ты никогда не вернёшься назад. После рабочего дня Чимин сидит напротив Намджуна. Тот лениво размешивает сливки и сахар в своём кофе, задумавшись о чём-то. Пак не отвлекает, а смирно наблюдает со стороны, рассматривая. На ребре ладони у Нама чернила, глаза щурятся от усталости, и Чим догадывается, что Ким снова плохо спал. На столе покоится стопка книг с торчащими закладками и потрёпанными корешками. — Я заработал на пирсинг? — спрашивает Пак, не вынося наложившуюся тишину. Намджун вздыхает и переводит взгляд с кружки на Чимина. Тот выжидающе смотрит, пытается состроить милую мордашку, склоняя голову к плечу. — Ты ведь не отстанешь, да? — уточняет Нам и Пак утвердительно кивает, радуясь, когда старший поднимается с места и велит следовать за ним. Чимин выбирает титановые микродермалы с плоскими шляпками, а Намджун предупреждает, что вычтет цену из зарплаты. Он просит снять свитер и лечь на кушетку. Пак ощущает себя пациентом в хирургии. Слегка поколебавшись, Чимин избавляется от верхней одежды и ёжится от прохлады, смотря на отвернувшегося Намджуна, занимающегося приготовлениями. Он шаркает в сторону стула и оставляет там свитер с майкой. Ким разворачивается и замирает на миг, рассматривая тонкое тело, полосы рёбер, болезненно впалый живот и уголки бедренных косточек, проглядывающие за кромкой джинсов. Чимину неловко, особенно когда Нам наступает, склоняется и рисует четыре точки под ключицами, сверяясь в пропорциональности. Закончив, просит ложиться. — Почему тебе так нравится калечить себя? — спрашивает Намджун, натягивая хирургические перчатки и ставя коробочку с инструментами около рабочего места. — Почему тебе так нравится калечить других? — парирует Чимин, усмехаясь. Он откидывается назад и следит, как Нам вытаскивает панч, дезинфицируя медицинским раствором. От одного лишь вида Пака немного потряхивает, язык прилипает к нёбу от нетерпения, а ладони потеют. Он волнуется и ждёт одновременно. Дыхание поверхностное, лицо Намджуна приближается, а его руки в прохладной резине делают первый надрез. Чимин прикусывает губу, содрогаясь. Он ощущает, как игла проходит под кожей, делая внутри подобие "кармашка". Джун откладывает панч в сторону, но практически сразу же в его пальцах оказываются щипцы, формой похожие на ножницы, между которых зажимается пластинка микродермала. Чимин не пытается закрывать глаза – он внимательно наблюдает за каждым действием, чувствуя подступающую тошноту. Намджун заканчивает со всей процедурой и залепляет антибактериальным пластырем. Пак не собирается подниматься. Всё тело расслабленно, руки по швам, взгляд в потолок. Он медленно моргает, концентрируясь на лихо промелькнувшей мысли, за которую не успел зацепиться. Нам гремит приборами, промывая их, в каком-то жалком метре от Чимина. Пак поворачивает голову, щека липнет к кушетке, как и спина. Слышится неприятный звук, слишком громкий, но не для чужих ушей, как кожа отщепляется от кожи. Два широких шага и лоб Чима прижимается к лопаткам Намджуна. Тот перестаёт чистить панч, замирает и стоит. Пак горячо выдыхает в позвонки, разнося по ним озноб и мурашки. Пирсинг пощипывает, внутри него четыре титановых пластинок. Ладони всё ещё влажные, скользят по чёрной ткани балахона, исчезают под ним и кладутся на напряжённый живот Кима. — Прекрати, — говорит Намджун. Чимин отрицательно мотает головой, жмётся крепче. — Я не знаю, что мне делать с этим всем, — шепчет Пак скорее себе. Он жмурится, ослабляет хватку, и руки опадают безвольными тонкими конечностями по бокам. Джун ловит момент, разворачивается и придерживает Чима как раз вовремя, чтобы тот не осел на пол. Бережно усаживает обратно на кушетку, обхватывает пальцами подбородок и заставляет посмотреть на себя. — Может, лучше вернёшься домой? Тебе помогут. Чимин уворачивается от кисти Нама, кривится в неприязни. Он не хочет, он лучше сдохнет, чем вернётся назад и будет снова чувствовать себя овощем в палате с другим овощем, который помешан на еде, впрочем, как и он сам. Пока есть возможность быть подальше от всего этого, Чимин будет держаться за неё. Шея и плечи усеяны мурашками. Пак дрожит, ему холодно изнутри, противно от самого себя, когда Намджун смотрит так – хочется просто свернуться в молекулу, исчезнуть из виду. Ким поджимает губы, делает шаг назад. — Не надевай пока свободную одежду, это может навредить пирсингу. Он выходит. Оставляет наедине с воцарившейся тишиной и лампой, что ореолом подсвечивает тёмную макушку. Чимин усмехается, качает головой и сползает на пол. Минутная слабость окутывает отвращением к себе – он не собирался давить на жалость, а лишь хотел ответной реакции. Чим на самом деле давно запутался. Теперь невозможно найти точку отсчёта, когда он вырвался на трассу и понёсся по ней, не жалея физического состояния. Будто это было всегда, бродило вокруг да около, шептало делать вещи, плохие вещи, ужасные по отношению к родным. К матери, которая и так потеряла мужа, а теперь приходится переживать из-за непутёвого сына. К Юнги, который никогда не умел причинить вред по-настоящему, тем самым раздражая ещё больше. Эта вся его правильность, непоколебимость – настоящий зануда. Чимину хочется порой вспороть ему грудную клетку и посмотреть, что там сидит внутри. Чимин натягивает на себя майку и поверх тёплый свитер, рукава которого скатываются ниже кончиков пальцев. Джун возвращается с чашкой мятного чая; Пака от него уже потряхивает, но он принимает и делает глоток, тут же выплёвывая. — Какого чёрта ты туда сахар добавил?! — ругается Чим, грубо ставя чашку так, что жидкость выплёскивается на кожу кушетки. — Тебе нужна глюкоза, придурок, там всего один кубик. — Раздражает, пробуждает мелкую дрожь, учащает дыхание с каждым шагом, что сокращает до минимума, становясь непозволительно близко. Чимину страшно, он теряется и упирается поясницей в металлический столик для приборов. Намджун искрит глазами, пожирает и душит, без прикосновений. — Отойди, пожалуйста, — тихо просит Пак, таращась в сторону, на свои ботинки – куда угодно, лишь бы не в упор. Ким шумно выдыхает и слушается. Чимин заметно расслабляется, и мгновением позже выскакивает из салона, торопясь на остановку. Он возвращается раньше Юнги, с ногами забирается на диван и сгребает колени, тут же морщась из-за дискомфорта в ключицах. Скорее избавляется от свитера, оставаясь в майке и поверх накидывая полосатый кардиган, чтобы не было слишком холодно. Чимин включает телевизор, не разбирая каналов, лишь для фонового шума; делает погромче и перемещается в спальню Юнги, улёгшись на мягкую кровать, зарывшись под одеялом. Он не помнит, как оказался здесь после приступа в субботу, зато ощущения минового тепла отпечатались под кожей, въелись его запахом, окутали и распластали. То чувство, что Чим старательно растирал намджуновыми ладонями и губами, проявлялось кляксами Роршарха, напоминающими лишь об искажённом, грешном и ужасном. Пак дышит Юнги. Хлопок простыней впитал его и передаёт лучше любой другой вещи. Неразличимый, непонятный, но по-настоящему приятный. Смесь мыла и порошка, но вкупе со всей мягкостью, пробивается острица. Чимин затягивается, закатывает глаза, будто под кайфом. Внутренние приоритеты запрещают, отталкивают, заставляют прекратить, но Пак непослушный, ему хочется задохнуться прямо здесь, окруженным Юнги. Так было несколько раз дома, совсем давно. Грудная клетка поднимается и опускается, титан от микродермалов расплавляется, течёт по венам, ранит и выворачивает наизнанку. Рука тянется под белье и Чим тихо всхлипывает. — Минни? — сверху, издалека и близко. Повсюду. Он замирает с разведёнными коленями и ладонью в трусах. Под одеялом душно, огненный кислород таранит лёгкие, нервы натянуты и вот-вот лопнут. Чёрт. Чимин вытаскивает руку и неохотно выглядывает наружу. Юнги стоит в дверях, на лице отпечатанное удивление, рот приоткрыт в немом вопросе, что происходило секунду назад. Пак не знает, как долго Мин здесь. Ему стыдно, а желание провалиться физически ощутимо. Лохматый и раскрасневшийся, он пытается улыбнуться, но выходит криво. — Привет, — тянет Чимин. Юнги часто моргает и бормочет, чтобы Пак заправил за собой кровать, а он пока примет душ. Младший безмолвно кричит и ударяет себя по голове, вскакивает с постели и поправляет сбившиеся простыни. Неуверенно выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь. Телевизор всё также работает. Он механически достаёт из холодильника порцию еды Юнги и суёт в микроволновку, оставляя на три минуты, заваривает и разливает по чашкам чай, накрывает на стол, лишь бы отвлечься. Мин прочищает горло и Чим вздрагивает. — Ты как привидение ходишь, — бурчит Пак. У Юнги мокрые волосы и чёлка достаёт до глаз. Ворот футболки липнет к телу, собравшиеся на висках капельки скатываются к желвакам и исчезают в ткани. На нём домашние трико, подметающие пол, и голые стопы, выглядывающие из-под штанин. — Что ты делал в моей постели? — Юнги застаёт врасплох и знает об этом. Более того, он склоняет голову к плечу и испытывающе, с ухмылкой, смотрит на Чимина. Но не успевает Пак найти оправдания, как замечает проскользнувший к открытым ключицам. — Что это? — Оу, я вставил себе микродермалы, Нам-хён, если быть конкретнее, — тараторит Пак. Лицо Юнги темнеет, он выпрямляется и проходит к стулу, усаживаясь напротив налившего себе чай Чимина, в тарелке которого настолько маленькая порция, что Мин злится ещё больше. — Расскажешь мне, что происходило дома всё это время? Что с тобой происходило? — Это скучно. На самом деле ничего интересного, — уверяет Чим. — И, пожалуйста, не строй из себя психотерапевта. Это самое ужасное, что ты можешь сделать, ладно? — Поешь совсем немного, — просит Юнги, резко подняв строгий взгляд на него, — делая вид, что ты ешь, ты становишься ещё смешнее. — Не прекрасно ли? Я могу веселить народ. — Не язви, — уже тише кидает Мин. — Давай поговорим. — О чём? — Чимин пытается показать, что Юнги его достал, но выходит неправдоподобно. Ответа он не получает, так же, как и пищи. Пак морщит нос и поднимается с места, оставляя Юна одного. Тот хмыкает, доедает ужин, и вскоре стоит перед телевизором, загораживая шоу, в подробности которого Пак не вдавался. Из освящения лишь экран, который теперь подсвечивает Юнги со спины, превращая в синеватого полтергейста. Злобного и серьёзного, с упирающимися в бока руками. — Куда делся неразговорчивый старший братец? — деланно продолжает язвить, пересаживается в другой угол, чтобы было лучше видно, но Юнги в два счёта оказывается почти перед носом. Чимин съёживается, ожидая чего угодно, но тот мягко опускается коленями на пол и забирает пульт, по которому Пак бессмысленно щёлкал. Юнги перехватывает кисть младшего, ощупывает её, холодную и влажную, растирает кончики пальцев, разгоняя кровь. Чимин не шевелится. Следит, даже не замечая затаившегося дыхания. Макушка Мина взъерошена, он никогда не обращал внимания на собственный облик, больше беспокоясь об окружающем: о порядке в комнате и шкафах, в учёбе и жизни Чимина, и Пак единственная искривлённая вещь в безукоризненном мирке Юнги. Не смог, не удержал, упустил однажды. На экране реклама кошачьего корма, она лопается монотонной и бесполезной звуковой волной закадровых голосов. У Мина сгорбленная спина, затекают ноги, а Чимин кротко дышит. Взрывается и расщепляется, когда Юнги поднимает глаза. Той небывалой смелости, что четыре долгих года назад у Чима больше нет, а желание повторить весомее нескольких бесконечностей. — Почему ты стал таким? — совершенно простой, самый предсказуемый вопрос. Кисть Пака выскальзывает из пальцев Юнги, он кутается в плед, подбирая ноги под себя. — Я хотел всем понравиться, — говорит он тихо, утыкаясь носом в колени, несмотря на неудобства пластин. — Но в итоге меня возненавидели. — Тебя не ненавидят, ты ведь знаешь. — Кто захочет себе такого человека, как я?! — Чимин смеётся, его глаза блестят и отражают экран с ночными новостями. — Я патологический врун, которому нравится себя калечь. Я, блять, даже в колледж не поступил, понимаешь? Таких называют бесполезными, Юнги. Я бесполезный. Он всхлипывает. Ноги Юнги онемели, и он оседает, упираясь ладонями в пол. Чимин больше не произносит ни звука, закрылся, спрятался и исчез для Мина. Старший поднимается и его рука тянется к складочке ткани, скрывающей Чима, но он отдёргивает себя, отшатываясь в сторону. Впервые за долгое время Юнги чувствует себя бесполезным. Чонгук по большей части своей жил в кинотеатре. Он фактически не выбирался наружу, разве что один раз в середине сезонов года. Тэхён был его окошком во внешний мир, рассказывал новости, доставлял таблетки, веселил. Химию между ними невозможно было не заметить, как и то, что Гук, вероятно, ненавидел присутствие Пака. Чон открывался только при хорошей дозе, но всё же продолжал сторониться и притягивать к себе Тэ. Когда приходило время прощаться, Ким оставался по просьбе Чонгука, даже если перед этим говорил, что очень спешит. Позже Чимин узнал, что у Гука расстройство личности и проблемы с контролем гнева. — Мы познакомились там же, где и ты с Мими, разве что я приходил к отцу, а не на приём, — сказал Тэхён. Пак удивлённо посмотрел на него, а Ким лишь усмехнулся. — Ну да, вообще-то, это мой папаша тебя лечит. — Так у вас договорённость? Ты психов наркотиками травишь, чтобы доктор побольше денег выкачал? — Какой смекалистый! — прогоготал Тэ. — Но, вообще-то, я даже не подумал о таком, а ведь отличная идея... — Так он тебе... понравился? — Ким перестал смеяться. Он задумчиво оглядывал граффити узкой улочки, ведущей к убежищу Чонгука, до которого оставалось ещё десять минут, придерживая лямку рюкзака. — Не знаю, — в конце концов ответил Тэхён. Он мягко улыбнулся, замечая знакомые синие двери и рванул вперёд, по пути выкрикивая: — Давай, поторопись, псих!