Photon

Сколько бы Чимин ни старался высмотреть нервозность или что-то подобное – наблюдал лишь привычное выражение лица доктора Кима. Чим сидел на привычном месте, справа от него располагалось окно и свет пригревал плечо. На нём была толстовка, отчего становилось жарче и Чимин чувствовал, как потеют виски. Пот застывал капельками, цеплялся за тёмные волосы и скатывался за ушами, а доктор Ким продолжал задавать вопросы. Он почти злился, потому что Чимин не отвечал или делал это односложно. — Неужели ты не хочешь вылечиться? — спросил он, наконец, откладывая ручку в сторону. — Тебя совершенно не беспокоит твоё состояние? Пака беспокоила излишняя жара, раздражение по любому поводу, непроходимая злоба. Позавчера он принял последние пилюли ксанкса, действие которого испарилось, и невроз давил со всех сторон. Чимин нуждался в таблетках, а сынок этого поганого доктора даже не отвечал на звонки. Паника – ужасная штука, особенно если она происходит невольно, от внешних раздражителей, вроде самых простейших: свет, голос, запахи, прикосновения – всё это может послужить последней каплей до очередной трясучки в углу с желанием сдохнуть. Немедленно. Чимин прикрыл глаза, пытаясь скрыть своё состояние. — Я не знаю... Пак шёл домой окольными путями – хотелось подольше погулять, подышать. Погода располагала, всё-таки конец февраля. Однако порывы ветра были слишком зябкими. Он кутался в шерстяной шарф, шаркая ботинками по грубо-застывшим к вечеру лужам, слушал музыку – что-то из «The Ramones». Старые рифы побуждали разбивать стёкла камнями, безрассудно слоняться по развалинам. Чимин пнул жестянку от пепси и на этом его буйство закончилось. Брови сведены к переносице, журчащий голодный желудок, тело, требующее разрядки. Пак вдруг подумал, что неплохо было бы потрахаться, но подходящих людей не предвиделось. Звонить Намджуну слишком жестоко, Тэхёна больше хотелось избить, а с Чонгуком они были знакомы разве что заочно, к тому же младший не располагал к обещнию. Чиму требовались таблетки, а не секс на пятнадцать минут. От размышлений о «высоком», Пака отвлёк шум. Кто-то сдавленно бранился за ближайшим углом, а более живые голоса мерзко посмеивались. Чимин узнал бы этот голос из десятков других. Он ускорил шаг, приблизился к краю здания и аккуратно выглянул из-за него. Тэхён лежал на земле, его извечный рюкзак валялся неподалёку, расстёгнутый. Трое других парней с перекошенными от усмешек рожами окружили избитого Кима, шакалами перебирая найденную добычу. Чимин был слабым, никчёмным, больным психопатом. Тем не менее, он был агрессивным с утра и выпустить пар не мешало. И первое, что сделал Пак, после того как выпрыгнул из укрытия – ударил одного из парней кулаком в висок. Первое, что видит Юнги, когда просыпается – лицо Чимина. Тот лежит рядом: приоткрытые губы, засохшая полоска слюны на подбородке, гнездо на голове. У Мина отказываются работать конечности и он на секунду пугается, что его парализовало. Нос забит, глаза опухшие, а язык точно наждак. Ломит каждую клеточку тела, но он приподнимается и едва не хнычет от стрельнувшей боли в пояснице. Будто кто-то ожесточённо бил Юнги в течение нескольких часов, пока он спал. Мин даже не уверен, где сейчас находится, потому что в его комнате не может быть такого бардака. Вошедший Намджун своим появлением поясняет, что Юнги у него на квартире, но какого чёрта – тот всё равно не понимает. У Кима в руках стакан с жёлтой пузырящейся жидкостью. — Это от похмелья. Приводите себя в порядок и выходите из моей спальни. — На этих словах он оставляет напиток на тумбе и уходит, хлопая дверью. Чимин открывает один глаз и им же глядит на Юнги. — Почему я... — Потому что ты был пьян и шлялся по Сеулу, — мямлит Пак. Он потягивается, перевернувшись на спину. — Знай, что я виню во всём Хосока, потому что он должен был присмотреть за тобой. — Не загоняйся, ты мой младший брат, а не... — А вчера ты сказал, что ненавидишь это, — не слышно произносит Чимин. Он протяжно зевает и заставляет себя встать. Намджун сидит на диване, с котёнком на коленях, книгой в руках и орущим телевизором напротив. Строит из себя непоколебимость. Мимо ковыляющий Юнги плохо видит, но ухмыляется, легко стукая по жёсткой обложке: — Ты перевернуть забыл, умник. Завтрак проходит в напряжении. Между Мином и Намджуном электрическое поле в тысячу Герц – опасно для жизни, а Чимин попивает чай и даже не дуется на Кима, что тот вновь добавил ложку сахара. Юнги в рот ничего не лезет, он косится на тосты и джем, кривится и предпочитает растворимый кофе, который яро ненавидим Намом, а потому отсутствует. — Он во втором ящике на верхней полке, справа, — лениво говорит Чимин и Джун почти скалится. Если бы у Юнги были силы разговаривать, он задал бы тонну вопросов, а ещё с радостью бы прошёлся по челюсти самодовольного напыщенного Намджуна, который со времён старшей школы ничуть не изменился, разве что добавил в росте и перекрасился. — Ладно, поспали, поели за мой счёт, а теперь можете проваливать, — заявляет Ким, как только Чимин делает последний глоток из своей чашки. У него округляются глаза, покрасневшие от горячего чая губы приоткрываются и почти произносят: «Какого хрена?», но Намджун равнодушно пожимает плечами, замечает выспавшегося котёнка, крадущегося на кухню, и решает его покормить. Чимин на пару шагов опережает Юнги – тот плетётся позади с бутылочкой минералки. Несколько раз кашляет, вытирает потёкший нос рукавом и путается в плохо работающих ногах. Пак слышит любой звук, дыхание и глотки воды, то, как ботинок проходится раздавливает корку льда на замёрзшей луже. — Он невыносим, — проговаривает Юнги. — Он помог нам, хотя не должен был. — Чимин оборачивается и ждёт ковыляющего брата, нагоняющего его. — Ты мог бы быть благодарнее. — Быть благодарным и уважать кого-то – понятия совершенно разные. — Слушай, — Пак цепляет рукав Юнги, разворачивая к себе лицом. У младшего обветренные губы, чуть потрескавшиеся, красные следы на скулах от мороза. — Это какой-то... детский сад. Ты можешь перестать так ненавидеть Намджуна? Он ведь тебе ничего не сделал! Мин вырывается и одаривает Чимина тяжёлым взглядом. Он чему-то ухмыляется, делает короткий выпад вперёд и глядит в упор. Юнги явно есть что сказать, но он молчит. Поджимает губы, отдаляется и уходит вперёд. Рассеянный и взвинченный Хосок встречает на пороге квартиры старшего. Он кидается с расспросами, какого чёрта Юнги не отвечал на звонки, а тот показывает разрядившийся телефон и устало проходит в зал, падая на диван. Чон остаётся наедине с разувающимся Чимином. — Как вы пересеклись? — Не давай ему пить, сам же в курсе, что не умеет, — ворчит Чим. Вешает куртку на крючки и проскальзывает мимо Хосока. Всё воскресенье Юнги тратит на институтские задания и работу полставки. Он сосредоточенно сидит за маком, дует кофе и ни на что не отвлекается, выпивая кофе один за другим. Хо необычайно притихший, за телефоном. Через пару часов он сказал, что нужно уйти и исчез до позднего вечера. Когда они остаются наедине, Юнги отрывается от ноутбука. — Что насчёт таблеток? — Как много мама тебе сказала? — чуть помолчав, спрашивает Чим. — Как много ты скрываешь? — у Юнги блестят глаза. Он знает. Пак нервозно облизывает губы, отводит глаза и раздумывает. Мысли в хаотичном порядке, взбесившимися молекулами кипят в голове. — Чимин? «Ты можешь мне доверять» – в его взгляде, позе, протянутой руке. Юнги не понравится ни одна правда, ни одно оправдание – он скажет то же, что и остальные: тебе нужно лечиться. Чимин знает наверняка, это говорят все, кто делает вид, что им не без разницы. Пытаются отправить в лечебницу, напичкать седативными, проводить терапии, групповые или индивидуальные – в обязательном порядке. «Это временно». — Это просто антидепрессанты. Я принимал вчера, можешь не беспокоиться. — Я, конечно, понимаю, что тебе легче лгать, но ты мог бы поделиться со мной этим? Рассказать всё, что происходило четыре года после моего отъезда, ну, знаешь, нам обоим стало бы легче. — Мягкий тон. Пальцы на кисти Чимина. Юнги успокаивающе поглаживает обветренную кожу. — Она сказала, что я лежал в психушке?.. Эм, точнее, в диспансере для депрессивных, как говорила мать – потчевал на мягкой койке в окружении таких же чокнутых. Некоторые ходили под себя, другие складывали еду под кровать. Один парень находился там целых пять лет, его пичкали аминазином, больно буйный был. Знаешь, он жил этажом выше, а там полные шизики. Ходила легенда, что он там потому что видит монстров, а монстры небезопасны тем, что отдают приказы делать что-либо. Мол, однажды Монстр велел убить родителей, но тот парень не смог и всадил себе в руку шампур на семейном ужине. Испортил вечеринку – попал в психушку. — Чимин усмехается и пожимает плечам. Старался выдать всё будничным тоном и на одном выдохе, но голос подвёл. Юнги с недоверием смотрит на Пака, всё ещё прижимаясь сухой ладонью к руке младшего. Он ненавидит то, что не умеет поддерживать словами, никак не находя нужные, а ведь стоит прямо сейчас как-то ответить. Но Чимин не ждёт. Он слабо улыбается, будто выражая своё извечное «всё в порядке» и не ждёт высокопарных речей. Пак считает эту черту лучшей в Юнги. — Я не должен был уезжать, — рушит идиллию Мин. Чимин закатывает глаза, его кисть выскальзывает, а сам он пододвигается ближе, толкая старшего в бок и облокачиваясь. — Знаешь, не замарачивайся на этот счёт. Сейчас я иду на поправку, честно, не переживай, хён. — Юнги опускает голову и усмехается. — Что? — Ты меня первый раз хёном назвал, мелкий. — Оу, не знал, что тебе нравится, — смущённо мямлит Чимин, отводя глаза. — Нравится, — на грани слышимости произносит Юнги. Пак шумно выдыхает, щекой прижимаясь к плечу старшего. — Хочешь молоко с печеньем? Чимин соглашается, но когда Юнги ускользает, забирая с собой тепло, тут же жалеет о принятом решении. Мин кипятит молоко в микроволновке, шелестит упаковкой орео и вскоре усаживается обратно, протягивая тёплый стакан и умещая печенье на коленях. Чимин наслаждается невесомой близостью и даже едой. Сладость на удивление вкусная. Пак разделяет два шоколадных диска, облизывает ванильную начинку, а чистую половинку окунает в молоке. Юнги сверху наблюдает за забавными действиями, смеётся с неаккуратности младшего, к свитеру которого липнут крошки. Он вдруг ловит себя на странном ощущении в солнечном сплетении. Дуализм из счастья и подозрительной тягучей патоки, разливающейся внутри. Неправильно, до самозабвения приятно. Чимин кончиком языка скользит по молочной плёнке на влажных губах, на подбородке у него капелька крема, пальцы в шоколадных крошках. Юнги должен чувствовать братскую теплоту, а не то, что однажды подавил. Слишком давно, чтобы помнить. Чим поднимает блестящие глаза, вопросительно смотрит на застывшего в раздумьях Мина. — Ты сейчас похож на моего знакомого, который мог часами пялиться в одну точку, — проговаривает Пак. Юнги встряхивает головой, отводит взгляд и говорит, что пойдёт подогреет ещё молока. Когда он возвращается и собирается сесть, Чимин порывается выхватить упаковку из-под надвигающейся угрозы, но случайно задевает локоть разворачивающегося Юнги, и жидкость расплёскивается по горловине свитера, обжигая кожу. Пак шипит, торопится избавиться от верхней одежды и вытирает ею же шею. — Нет ожогов? — Мин тянется к покрасневшей коже, ощупывая. Лицо напряжённое, глаза сощурены. Плечи Чимина опускаются и он устало смотрит на Юнги, как тот ищет повреждения. «Они не снаружи. Посмотри на меня». Он отмахивается от руки и буркает, что всё в порядке. — Ты боишься меня? — Нет. — Что тогда? Это ведь нормально, что я прикасаюсь к тебе, почему каждый раз ты едва ли не отпрыгиваешь? — требует Юнги. Заметил. Чимин, впервые со дня приезда Хосока, рад его появлению. Юнги дал ему ключи от квартиры и первое, что Чон мог увидеть – полуголого Пака и разгневанного Мина. — Что это у вас тут происходит? — спрашивает Хо, вешая пальто на крючок. — Юнги пролил молоко на меня. Ничего особенного, — возвещает Чимин, а потом отправляется в ванную. Ещё несколько дней, таких противных и серых. Монотонных. Пак в собственной ленте Мёбиуса бродит по бесконечному кругу и ни черта не меняется. Яцуси возвратился в четверг, хвалил Намджуна за прекрасную отчётность, но был раздосадован, что клиентов мало. Ему понравился Чимин – Яцуси привёз японских сладостей и поделился с Паком, потому что тот слишком тощий. В самом японце было около девяноста килограмм крепких мышц, татуировки на руках и тоннели в два с половиной сантиметра. Яцуси не возражал, что Намджун устроил Чимина на работу в качестве администратора и между словом поинтересовался, не хотел бы Пак проколоть себе что-нибудь или сделать татуировку за бесплатно. Чим согласился на язык, что было больно, но достаточно терпимо. Правда, слёзы всё-таки выступили, но Яцуси профи в своём деле – никаких плачевных последствий. Юнги не был в восторге, расспрашивал, какого чёрта и без спроса, что скажет мать – нудил в течение полутора часов, пока Хосок не попросил угомониться. Чимин не мог нормально говорить несколько дней, но вскоре всё наладилось и Мин перестал ныть. — Я всегда завидовал твоей выдержке, хён, — говорит Чон. Он размахивает жареной куриной ножкой в золотистой панировке, макает её в кетчуп, но в рот пока не берёт. Вытащил домочадцев из гнезда на воздух в своё последнее прибывание в Сеуле и заявил, что сегодня они будут веселиться. «Клуб прилагается» – добавил и подмигнул обоим, потому что Чимин тоже приглашён. — Как тебе удаётся не трахаться так долго? Серьёзно. Ты постоянно работаешь или учишься, я бы давно загнулся. У тебя вообще там ещё ничего не отсохло за ненадобностью, а? Юнги багровеет, Чимин давится молочным коктейлем в порыве смеха. — Нет, я не постоянно учусь, — бормочет Мин. Хосок оживает, заговорщицки подтягивается поближе, прося продолжать. — Что? Я тоже человек. — Я не верю в это. И когда же ты успеваешь всё? — не отстаёт Чон. Чимину больше не смешно, он напряжённо мнёт пальцами пластик стаканчика. — Вот успеваю, отвали с такими расспросами. Взрослый человек, а ведёшь себя... — Юнги прочищает горло и косится на потемневшего Чима. — Хочешь маффин? — Делись ими с кем трахаешься, — шипит Пак. Хосок озадаченно глядит на взвинченного младшего, тот кривит губы и ёрзает по стулу от смущения. — Что? Я должен был знать, что у тебя кто-то есть. Мне обидно, вообще-то, мы всё-таки... — Братья, — подсказывает Хосок так не вовремя. Вместо полюбившихся свитеров, на Чимине одолженная у Чона белая майка и неудобный после безразмерных вещей красный пиджак. Открывается вид на блестящие микродермалы в выточенных ключицах. Пропускная острая улыбка, уложенные смоляные волосы и плавные движения – тело Чимина вспоминает ритмы музыки, целиком подаётся им, без остатка впитывая каждый дрожащий в глотке бас. Он забывает о Юнги, который встретился со своими одногруппниками и старыми друзьями, зависая в одной из ВИП-комнат. Чимин сказал, что ему нужно отойти в уборную, но он уже пятнадцать минут вливает в себя разноцветные коктейли, растрачивая все заработанные в салоне деньги. — Не хочешь попробовать чего-нибудь поярче? — предложение в само ухо обжигает перспективой. Чим разворачивается на высоком стуле, рассматривает незнакомого европейца, ухмыляющегося по-акульи. В нём есть что-то дикое, разящее об опасности, а Пак улыбается в ответ и принимает протянутую ладонь. Мысли Чимина белым порошком сыплются на стеклянный стол. Он втягивает их в себя, запрокидывая голову и смаргивая проступившие слёзы. Белки глаз краснеют из-за лопающихся капилляров, губы сухие и Чимин облизывает их, чуть прикусив, чтобы не были слишком бледными. Сначала ничего не происходит, и он разочаровывается, но через какое-то время в голове щёлкает рубильник и Пак отключается. Музыка заправляет его новыми чувствами, а наркотик дарит галлюцинации, ломает кости и перестраивает тело в нечто поразительное и до абсурда неправильное – люди так выглядеть не должны. Клубы пурпурного яда под ногами превращаются в облака. Он верит, что парит. Движения размазанные, ленивые, словно кто-то включил медленную съёмку и проигрывает его мидузный танец, потешаясь над выражением лица. У Чимина закатаны глаза, приоткрыт рот. Его волосы спутаны, слеплены от пота на висках, лбу и шее, испарина поблёскивает в свете острых лазеров, которые пронзают насквозь. Чимин думает, что он регенерируется и ничего не чувствует, даже собственного языка, на проверку играясь с шариком в нём. Пак будто отделился от тела и теперь наблюдает за этим несуразным существом со стороны – слишком ирреально. К Чимину жмутся. Он позволяет рукам ощупывать себя, скользить по бёдрам, мазать пальцами по оголённым участкам и взбираться к голове, оттаскивая волосы, а потом отпускать и прижиматься. Это приятно. Чимин инстинктивно подаётся назад, изгибается в спине и мурлычет под музыку, что слишком опьянеет сознание. Она вколачивается тягучими нотами, затягивает петлю на шее и душит – невозможно сопротивляться. Асфиксия лишает его последних крупиц сознательности, эндоскопическая функция линией выгибается в сторону Тени и мысли рассыпаются со стеклянным звоном. Руки на боках и под майкой. Липкие, прохладные, слишком омерзительные, чтобы принимать ласки с похожим благоговением. Чимин мычит что-то под нос, но чувствует поцелуй в шею. Язык вылизывает, кажется, своё имя, но Пак не в силах его вычитать – он лишь поворачивается, прикрывая глаза, и видит перед собой цветную субстанцию, как пародию эфира на человека. Тот впивается губами, оттягивает, проникает вовнутрь. Пустышка. Чимин не чувствует абсолютным счётом ничего, лишь приторный вкус незнакомых губ и запах сигарет. Его начинает тошнить, и желудок неприятно скручивается в спазме. Пак отрывается от человека и пытается сориентироваться в размытом пространстве, чтобы найти уборную. Не успевает. Алкоголь и желчь выходят прямо на ботинки незнакомца. Чимин сгибается пополам, ему больно и зубы скрипят от желудочной кислоты. Она щиплется в проколотом языке и погрызенных щеках, музыка теряет несколько питчей и играет на демоническом языке. Кто-то отдёргивает Пака за руку. Маячащая впереди спина распихивает всех вокруг, расчищая путь растерянному Чимину. Ладонь сухая и тёплая, больше его собственной, а ещё шершавая. Пальцы обхватывают тонкую кисть с ожесточённой собственностью, будто хотят оторвать чиминову конечность. Наконец дверь распахивается, ударяет зимним холодом в лицо, и Чимин теряется в бессознательности. Ему помогают преодолеть преграду в виде нескольких ступеней, он скользит по ледовому налёту, силясь не упасть. Вскоре оказывается на ровной дороге и дрожит от холода – человек накидывает на него куртку и встряхивает за плечи, требуя открыть глаза. Лицо знакомое, обеспокоенное и злое. Брови сведены к переносице, рот шевелится в каких-то непонятных звуках, что доходят до Пака из-под толщи прочного пластика. Чимин суживает глаза, восстанавливает зрение и память, вспоминая, что человек напротив – Юнги. Он – персональная проблема Чимина. Он встряхивает ещё раз и даёт подзатыльник. — Ты какого чёрта вытворяешь?! — голос Юнги – наказание. Громкий, скрипучий, как дверные петли. Он его старший брат, совсем не похожий, такой зануда. — Отвали, хён, — мямлит Пак, пытаясь убрать Мина с себя. Но тот лишь прочнее цепляется, застёгивает молнию куртки, оставляя Чимина чувствовать себя гусеницей – руки в рукава он не просунул. — Хочешь вернуться и проснуться в ванне со льдом и без почки? Или вытраханным, а? Какой вариант тебе пойдёт больше, дерьма кусок! — Чим припоминает, что Юнги так не ругался... никогда. Он действительно зол. — Не твоё дело. Не твоего умишки дело, хён, отстань! Я хочу чувствовать, ясно? Хочу, блять, испытать хоть что-то, кроме… этого… как его... чувства собственного ничтож... нич-то-жест-ва! — Чимин проговаривает по слогам, не владея языком. Переходит на диалект и выглядит более жалким с каждым словом. Он фырчит и разворачивается на пятках, но из-за оков пуховой куртки, не справляется с координацией и поскальзывается, падая на спину. Чимин обессилено опускает затылок на асфальт и смотрит на беззвёздное небо, зардевшееся светом вывесок и ночных фонарей. Он слышит, как ботинки Юнги шаркают по земле и как останавливаются около него. Переводит взгляд на нависшее лицо Мина, опустившегося на корточки, и оглаживая щеку Чимина с противной материнской жалостью. — Идём домой, Минни, ладно? Завтра отоспишься. Пожалуйста, поднимайся. — Я не хочу никуда идти, — осипшим тоном шепчет Чимин. — Я хочу лежать вот так и не думать ни о чём. Не позволять Тени снова выходить наружу, понимаешь? Я хочу просто забыться. Хён, оставь меня здесь, под небом. Юнги вздыхает и оседает на колени, ударяясь чашечками о ледяной асфальт. Ветер обдувает губы Чимина, руки Мина приподнимают корпус Пака и укладывают на бёдра. Он массирует кожу головы, успокаивающе подводит к тошнотворному сну, который закончится очередным кошмаром. В этот раз с пурпурным дымом, что окутывает тело Чимина, опаляя серной кислотой, разжижая кости. Юнги целует в лоб, после чего выбирается из-под него и на руках относит к подъехавшему такси. Он доводит до нужного этажа, припоминая похожие ситуации, будто они меняются раз от раза ролями. Щелчок ригеля и оба буквально вваливаются за порог. Хосок остался в клубе по просьбе Юнги. Захлопнув за собой дверь, Мин тащит Чимина на неизменный диван и тот безвольной тушкой, замурованной в пуховик, падает. Скулит от скопа неприятных ощущений, хнычет, точно маленький ребёнок и хочет избавиться от всего этого – «сделайте мне эвтаназию» – чертовски тошно. Юнги расстёгивает молнию и становится легче дышать. Он стягивает эту отвратительную обёртку, высвобождает из синтетического жара вздымающуюся грудь. Чимина лихорадит, он хватает воздух покусанными губами. Юнги нависает сверху, мельком проверяет реакцию зрачков, подсвечивая телефонным фонариком; подскакивает и на минуту испаряется. Прибегает уже с тазиком и бутылкой воды, которую заставляет выпить. Пак мотает головой, слабо вырывается, но сдаётся – почти опустошает бутылку, сгибается пополам над тазом. Старший потирает спину, он даже не морщится от гнусности всего происходящего. Прополаскавшись, Чим откидывается на спину, расфокусировано глядя на потолок. Конечности раскиданы в стороны, вдохи умеренные, глаза полуприкрыты. Юнги промокает прихваченное бумажное полотенце в прохладной воде и обтирает лоб Чимина, вытирает его рот. Он бережно поправляет прилипшие волосы, сидя рядом, плечом к плечу. Пак переводит взгляд на старшего и медленно моргает. — Если за тобой не приглядывать, ты всегда будешь совершать глупости? — заботливо интересуется Юнги, всё ещё прочёсывая чёлку Чимина, водя пальцами от макушки до лба – слишком приятно. — Если ты будешь спасать – да, — невнятно хрипит Пак. Он не уверен, разобрал ли Мин хотя бы слово, что уж говорить о смысле. Чим фырчит, переворачиваясь на бок, случайно задевает мыском таз, закидывая ноги на диван и прижимаясь к Юнги. Тот не двигается. Застывает всего на секунду, после расслабляясь и обнимая Пака со спины.