Photon

Они сидели на стульях лицом к лицу другого. Каждый со своими диагнозами: девушка с компульсивным перееданием справа от старшеклассницы с нервной орторексией. Булимики и анорексики в разных углах – у них постоянный диссонанс друг с другом. Впрочем, всё общество было направлено против булимиков. Анорексики получают куда больше «трепета» и всенародной любви из-за их утончённости, силы воли и стойкости перед едой. Мими называла это «Африканским аффектом», ведь большинство не может принять тот факт, что кто-то пожирает пищу в невероятных количествах и искусственно избавляется от неё, когда на другом конце планеты маленькие африканские детишки умирают от голода. Чимин считал её слова аморальными, но Мими никогда не славилась повышенной чувствительностью к подобным выражениям. Она говорила, что социум не воспринимает проблему булимии серьёзно – большая их часть лишь качает головами и обзывает безнравственными, безвольными инвалидами, не способными взять себя в руки. Чимину было неловко быть одним из трёх парней среди двенадцати присутствующих. Ведущий тренинга стоял в центре арендованного помещения на втором этаже католической церквушки. Прихожане смотрели на них, как на сумасшедших, и разве что не открещивались от «ходячих скелетов». У Сольхи была кожа в сыпи из-за постоянного переедания сладостями, у Ёнгён слишком большие зубы для изнурённого, с запавшими щеками лица. У Ханыля нервный тик и он чересчур много болтал. Все они, стремящиеся к идеалу создания, никогда не будут счастливы. У них в головах выдолбленные цифры, которые должны показаться на весах следующим утром, а если нет, то выдуманное наказание: холодный душ, порезы, несколько дней сухой голодовки. Цифровой Бог с тремя святыми: Килограммы, Сантиметры, Калории. Чимин сидел среди всех этих уродливых человекоподобных существ, со скукоженными или одутлыми лицами, пожелтевшими зубами и выпирающими чашечками колен. У них не было ничего, кроме голода и мыслей о еде, и поэтому Чим не считал себя частью той стайки, он думал, что здоров, по сравнению с ними. — Вчера я съела половину яблока, — сказала Дахэ. Ей поаплодировали. Они рассказывали о своих достижениях или провалах, кто-то использовал сарказм – это было любимой частью. Шутить над собственной болезнью вошло в привычку. Признать болезнь уже шаг на пути к исцелению, а глумиться над ней не так уж и плохо. — Пару дней назад одна сучка спросила моего парня, не некрофил ли он, раз ему нравится трахать такой скелет, как я! — Наён громко засмеялась. Она выглядела как девушка с обложки, жевала розовые жвачки и интересовалась айдолами. Не удивительно, думал Чимин, что Наён сидит в их кругу. Он даже не заметил, как подошёл его черёд. Пришлось встать – обязательное действие, чтобы все видели говорящего. Пак ненавидел, когда это происходило. Нужно было сказать что-нибудь правдивое или шутливое, чтобы отвязались. По крайней мере, почти все так делали на первых минутах тренинга, а потом проводилось остальное. — Я тут на книги подсел. Знаете, когда ты псих, то начинаешь учить психологию, чтобы казаться менее психом, чем ты есть на самом деле. Честно говоря, пока всё очень сложно, и мне пришлось перерыть несколько разных источников, чтобы хотя бы понять, что такое, к примеру, окклюзия. Да-да, до меня не сразу всё доходит, я не такой уж и умный. В общем, теперь я немного образованнее благодаря своим проблемам, хотя они и избавили меня от надобности поступать в колледж в этом году, — Чимин выдохнул и сел обратно. Декабрь подходит к концу, а значит, скоро настанет пора рождественских праздников. Первую неделю после того соприкосновения с Юнги, Чимин раздумывал слишком много, чувствовал слишком много. Он воспарял и злился, огрызался и молчал, совершенно не обращая внимания на Мина. Они не упоминали о случившемся, негласно согласившись, что лучше забыть. Сначала Паку было обидно, но после пришло понимание, что так действительно будет лучше. Мать звонит редко, спрашивает, как у Чимина дела и принимает ли он таблетки. Тот говорит, что, да, принимает. Юнги полностью погружен сессией, и младшему приходится готовить ужины, чтобы Мин не захворал. Он видит в этом какую-то иронию, смотря на цветастое блюдо из овощей, пахнущее специями. Запах, от которого воротит, но под пристальным взглядом Юнги, отвлекающемся от мака или книги, Чимин клюёт небольшими порциями. Он говорит об этом матери, и она радуется. На подработке в тату-салоне можно расслабиться, провести время с Намджуном, который рассказывает истории из колледжа. Чим сказал ему, что он не обижается, и что было глупо скрывать от него, опасаясь дурной реакции, ведь они достаточно взрослые люди. Однако сейчас и Джун поглощён углубленным изучением языков, редко появляясь в салоне. Яцуси оставляет японские сладости на чиминовом рабочем месте, но они почти не разговаривают. Юнги сидит на полу, обложившись листами и папками, с ручкой в зубах и карандашом за ухом. Он лепит стикеры на пластиковый планшет, вписывая туда непонятные Чимину термины; рисует какие-то странные наброски, похожие на человеческие конечности или органы. Бормочет под нос латинские названия, выглядя увлечённым. Ему действительно нравится учиться. Чимин даже немного завидует – он хочет так же, но вместо этого листает новости в интернете, не находя ничего интересного. Раньше Намджун пересылал цитаты из книг или подборки с коллажами, но теперь все слишком заняты, чтобы обращать внимание на Чимина. Вечером Юнги сообщает, что на рождество они едут домой вдвоём. Пак прожигает Мина взглядом. Он не хочет, ему нельзя домой ни в коем случае. Три месяца прошли прекрасно. Чимин задаётся вопросом, почему должен возвращаться в место, откуда сбежал. Оно слишком давит ненужными воспоминаниями, там слишком много людей, знающих Чимина. Хуже того, там мать, которая может сказать вещи, подозревать о коих Юнги даже не может. Тем не менее, Пак лишь кивает, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Он берёт десятидневный отпуск, хотя Яцуси и без того заверил, что собирается закрыться на пару недель и слетать домой, к семье и друзьям. Намджун пожелал удачи перед поездкой и подарил Чимину две новые пары шляпок для микродермалов и титановую штангу в язык. Юнги тщательно собирается, перепроверяет наличие средств гигиены с запасом для особо забывчивых. Он что-то роняет в комнате через стенку, а Чимин расположился на диване, бездумно щёлкая по мягким кнопкам пульта – ему складывать нечего. Мин вскоре показывается и вещает, что со всем закончил, предлагает выпить чай и через час выходить. Междугородние автобусы радуют своей комфортабельностью. К двенадцати дня оба занимают места в середине салона; Чимин тут же усаживается около окошка, надев наушники. Днями ранее Юнги успешно закрыл сессию и проспал чуть больше суток. Он мог бы сойти с ума от недосыпа и усталости, думалось Чимину, но Пак всё ещё не уверен, как должен себя вести, впадая из крайности в крайность. Пригород Пусана встречает знакомыми пейзажами. Уже вечереет и в окнах горит свет. Юнги не был здесь достаточно давно, чтобы появилось это странное ощущение, будто он скучал по дому в течение всех четырёх лет, но на самом деле это хорошо маскирующаяся ностальгия по более безмятежным временам. Прошлое всегда кажется лёгким, нежели настоящее, потому что проблемы либо решены, либо забыты – в любом случае, уже наверняка не касаются данной реальности. Юнги будит уснувшего Чимина лёгким потряхиванием и тот недовольно мычит, разлепляет глаза и расфокусировано озираясь. Зимний холод щиплет лицо и Пак ёжится в чёрном палантине, выдыхая облачка пара, пока Юн ловит такси. Он охраняет небольшую сумку с вещами брата и парой своих свитеров. Когда Мину удаётся-таки завербовать машину, он машет Чимину и тот шмыгает из-под сомнительного укрытия, сразу влетая в тёплый салон. Юнги садится рядом и указывает адрес. — Я думал, ты забыл его, — мимоходом говорит Чим, на что Мин фырчит. — Мать будет рада увидеть тебя, пропажа. — Юну понадобилось около пяти минут, чтобы как-то развязать разговор. Пак морщится и чешет макушку, сбивая вязаную шапку. — Меня не было три месяца, а тебя – четыре года. Кто из нас пропажа? Такси тормозит около аккуратного двухэтажного домика, полученного в наследство от родителей отца Чимина и Юнги. Желтоватый свет в окнах периодически смешивается с красным и зелёным от гирлянд. Мин расплачивается с таксистом и закидывает ремень сумки через плечо, проходя вперёд. Чимин стоит пару секунд, но всё же решает, что другого выбора нет и идёт следом. Дверь едва слышно поскрипывает петлями, запах выпечки ударяет в нос, а по помещению разносятся поп-песенки нового разлива. Пак кривит нос от музыкального вкуса матери – он всегда был дурным. Она встречает с широкой улыбкой и навязчивой обеспокоенностью; в фартуке, поверх нарядного платья, с бегудями в тёмных густых волосах. Её нельзя назвать замученной, если не присматриваться к тщательно замаскированным синякам под глазами, носогубным складкам и нервному тику. Госпожа Пак замирает на мгновение прежде, чем подхватиться и податься в сторону сыновей, стискивая в крепких объятиях. — Через час придут остальные – примите горячий душ и спускайтесь, — просит она. Чимин не хотел этого с самого начала: гостей, праздника, расспросов и лишних слов, действий. Все эти люди, сидящие за столом, слишком одиноки, чтобы отмечать рождество со своими вторыми половинками. У них громкие голоса и глупые шутки, которые невозможно понять. Юнги смеётся над медицинскими, а Пак тупит взгляд в свою тарелку, нагруженную застывшим жареным мясом под каким-то экзотическим красным соусом с рисовым гарниром. Всё это давно перемешалось и покрылось мало-аппетитной жирной плёнкой. Единственное, что остаётся делать Чиму – пить вино, незаметно подливая себе ещё. Он сидит и смотрит, как они едят. Челюсти активно перемалывают пищу, она раздрабливается между зубами, перемалывается в одну сплошную и отвратительную массу. Жир вокруг губ, в уголке зёрнышко или кусочек мяса, сыра, соуса – вытирает тыльной стороной ладони, запивает, проливая капельку. Запах. Он разносится по комнате, забивается в ноздри, мучит желудок. Мерзкие звуки, чавкающие, липкие; слышится тяжкое дыхание, кашель – кто-то проглотил слишком большой кусок. Снова запивает. Смех и бесконечные потоки разговоров. Пачкается, сорит крошками по столу, тянется за добавкой. Чимин силится игнорировать сжатый в спазме желудок и то, как подкатывает к горлу желчь с алкоголем. Они хвалят Юнги за прекрасную учёбу и трудолюбие. Одна госпожа, с почти стёртой красной помадой, предлагает выпить за Мина и присутствующие поднимают бокалы. Тот неловко улыбается и скрывает смущение за распитием спиртного. — Нужно познакомить тебя с моей дочерью! — твёрдо сообщает та же женщина и манит Юнги к себе острым ноготком. — Она у меня красавица и умница, тебе наверняка понравится. Мин учтиво кивает, игнорируя недружелюбный взгляд со стороны Чимина. Спокойствие разрушается и тем, что одна госпожа, имени которой Пак не удосужился запомнить, любопытствует, не собирается ли Чим поступать на следующий год. — Я думаю над этим, — кидает он, отвлекаясь на кусок пирога, дабы не смотреть в глаза женщине. — А как твоё здоровье? — Чимин напрягается, отрезая кусочек сладкого теста и царапает ножичком по тарелке. — Всё ещё проходишь лечение? Обычно люди, с похожими на твой случай ситуациями, реабилитируются довольно-таки долго. Он запивает пирог вином, глазами сверлит уродливый десерт с выползшей наружу начинкой, как та стекает с пористого теста на фарфоровую поверхность новой тарелки. На сверкающем металлом ноже остатки того же неприятного бардового цвета, во рту – вкус сладкой вишни с корицей. Приторность на корне языка вызывает отвращение к себе и окружающим; Чимина подташнивает от волнения или он переборщил с алкоголем, в любом случае хочется подорваться с места и броситься в бега. Вместо него отвечает Юнги: — Под моим присмотром не о чем беспокоиться – Минни в надёжных руках. — Чимин знает, что старший обворожительно улыбается, после переводя тему в другое русло. Мать приносит новую порцию каких-то пахучих специями блюд и просит Чимина поесть. Все, кто услышал, знают, что это больше, чем обыденная просьба. Пак деланно впихивает в себя кусок мяса. Продолжение попсового концерта, веселье полным ходом. Все они, опьяневшие и болтающие одиночества, жалкие, успешные лишь в одной медицинской стезе, сейчас ведут себя как обычные люди с отсутствием понятий об этике. Женщина, предлагающая Юнги познакомиться со своей прекрасной единственной дочерью; мать, которая прибирает со стола и разговаривает с сорокалетним доктором на неизвестную Чимину тему, а тот, в свою очередь, уже открыто скапывает остатки соджу в бокал из-под вина. — Чимин-а, не налегай слишком на спиртное – это я тебе как врач говорю, — советует надоедливая гостья. — Мой врач ничего подобного не советовал, — грубит Пак. — Я слышала, что у доктора Кима проблемы с его старшим сыном... — невзначай вещает госпожа. Чимин одаривает её тяжёлым взглядом – упоминания о Тэхёне действуют не самым лучшим образом. Пак резко встаёт на ноги, ощущая их ватными и непослушными, старается игнорировать, делает несколько шагов в сторону выхода из гостиной. Его мутит, голова начинает кружиться, а перед глазами вспыхивают белые вспышки – редкие, как знак начинающейся паники. Жмурится, судорожно втягивает носом воздух, хватаясь за какой-то предмет у руки – тот переворачивается и звенькает, утопая в общем гаме за стеной. Чим хлюпает носом, отталкивается и бредёт к выходу, срывая чужую куртку с вешалки. Холодный воздух тут же накидывается лёгким пощипыванием открытой кожи, ветер забирается под воротник свитера. Чимин идёт на задний двор, сползает по стенке и обхватывает руками колени. Безразмерная одежда скрывала раздутые конечности, мягкий живот и бока, поэтому Чимин таскал толстовки даже в летний зной. Одним утром он потерялся в днях и вышел из комнаты в майке, собираясь выпить воды на кухне, чтобы хоть чем-то наполнить желудок. Сухие белёсые губы приоткрылись, а сон как рукой сняло, когда Чимин встретился с матерью, готовящей завтрак. Нож перестал кромсать ярко-жёлтый перец и её взгляд был прикован к сыну – через секунду госпожа Пак тащила Чимина через комнаты в другую, всё крепче сжимая его кисть. Таблетки и терапии не помогали. Безрезультатные месяцы время плавилось и растекалось вязкой лужицей у Пака под ногами. Однако он радовал мать пропадающей едой, и на расспросы всегда отзывался, что приходил Тэхён и они вместе полакомились вкусностями. Чимин врал, что ему удавалось немного поесть, а остальное всегда «уничтожал Тэ». Но проблема была в другом. Чимин оставался дома один. Он спускался на кухню, открывал холодильник – взять бутылочку холодной воды, – как тут же бросало в пот. Горячее дыхание обжигало макушку, а волчья морда искажалась в оскале. Он выпихивал Чимина из его собственного тельца и подчинял своей воле. Заморенный голодом, уродливый костлявый волк управлял распухшими руками Пака. Жадные руки хватали всё подряд: рис, вчерашнее жареное мясо, салаты и сладости. Он поглощал это, перемалывал чиминовыми челюстями и вытирал стёкший на подбородок жир. Волк метался по кухне, заглатывал пищу, плохо прожёвывая, лишь бы насытиться, лишь бы забить пустой желудок до отказа. Чимин наблюдал со стороны, кричал и просил остановиться. Вскоре животное, сытое и довольное, убаюкивалось в голове и пропадало куда-то на время, возвращая Паку власть над телом. Тогда настигала ужасная тяжесть, тошнота подкатывала к горлу, и Чим едва успевал добежать до туалета, делясь пищей с фаянсовым приятелем. На самом деле булимия – это своего рода наркомания. Блевануть – как ширнуться. Чимин не признавался ни себе, ни, тем более, на терапии, что очищение организма приносило ему какое-то ненормальное удовольствие. Однако когда до него доходили отголоски разума – Пак начинал паниковать и истерить. Это был неправильный выбор, но ничего поделать со срывами и позывами он не мог. Тело не подчинялось воле, выработанные инстинкты делали всё за него: сначала нападали на еду, а потом пихали в глотку дрожащие пальцы. Он словно попал в кошмарный сон, тянущий к самому дну, илистому и беспросветному. Чимин не видел выхода, он не мог справиться с самим собой, сколько ни пытался. Обещал себе всякий раз прекратить. «Это последний, честное слово, последний раз я здесь, — повторял он в сердцах, прикрывая зудящие от трения веки, сгребал истончённые волосы пятернёй и иронично усмехался: — Ты такой наивный, что до сих пор веришь в это?..». Мать заставила встать мямлящего о чём-то сына на весы: они показывали безжалостные 45,4 килограмм. Госпожа Пак заплакала. — Ты должен идти в помещение, — голос Юнги прорезает купол, и Пак вздрагивает. Он надеялся, что никто не найдёт. Но старший здесь. Он присаживается напротив так, что чашечки их колен едва ли не соприкасаются. — Идём, ты ведь замёрзнешь. Вон, уже сопли текут. Чимин хлюпает носом и отворачивается. Ему в очередной раз стыдно за себя же. О позоре напоминает раскрасневшиеся после слёз глаза и отпечатанные на щеках солёные дорожки, щиплющие кожу. Юнги выдыхает и поправляет ворот огромной куртки, которую он, судя по всему, одолжил у кого-то, торопясь найти младшего. Сделать было не сложно – отыскать самый тёмный угол, куда бы забралось это боязливое существо, для временного приюта успокоения нервов. — Смотри на меня, — требует Юнги. Чимин сглатывает. Взгляд напротив слишком острый. Вспарывает тончайшим лезвием, принимая всю его желчь бледными и холодными руками. Юнги никогда прежде так не смотрел. Это буквально выдирает все корни, уносит Чимина ураганом дальше от осознания реальности, а за гранью он бывал сотню раз. Там темнота, блуждают его демоны, впиваются в лихорадочно-содрогающееся горло клыками, выдирают снова и снова жилы, рвут вены. Но эта темнота другая: ни липкая, ни холодная, не похожая ни на что иное. В ней тепло, спокойно, до головокружения приятно. Чимин смотрит точно в глаза, не в силах отвести – чересчур заманчивое предложение вот так сдаться. Без боя, без желания сопротивляться остатками какой-то уродливой, скрюченной гордости и упрямства. Они даже почти не дышат. Холод зимний, пробирается языками под одежду, лижет позвонки, рёбра и оставляет заледенелые расплывающиеся кляксы по всему телу. Чимин не уверен, выживет ли. Ветер взвывает волком. Там, снаружи, весь мир закрывается замёрзшим цветком, хочет захапать в свои объятия слабых жертв, исколоть ледяными иглами. Отравить. Но Юнги напротив. Его руки тянутся к щекам Чимина, лицо расплывается перед глазами, а земля уходит из-под ног. С треском крушится обломками, осыпается. Пак воспаряет. Юнги касается губами его губ, невесомо и прохладно, пробуя на вкус по-настоящему впервые за все месяцы, что хотелось это сделать. И Юнги чувствует себя извращенцем, потому что хочется всё и сразу. Никогда в жизни он не ощущал столь выраженных эмоций, оглушающе свистящих в ушах. Неправдоподобно. То, что Чимин подаётся вперёд, стирая последние, и без того уже ниточные границы их сознания, общего на двоих. Жмётся теснее, цепляется пальцами за тяжёлую куртку, и Юнги уверен, что ему не послышался тихий, едва различимый всхлип. Истерика наматывается упругой петлёй вокруг шеи. Чимин целует отчаянно, током передавая это и Юнги. Губами сминает и выбивает кислород к чёрту. Кусает, потягивает и проникает глубже, до дрожащего вздоха между поцелуями, до поджатых на ногах пальцев. Юнги перенимает на себя совсем пластилинового Чимина, обводит языком зубы и посасывает верхнюю губу. Кажется, они оба сходят с ума, лишаются всего здравого «до», отдаются на поруки неизвестного «после». Пак прижимается к стене и теперь им двоим жарко. До помутнения хорошо – так не бывает, это неправильно и за такое есть своя плата. А Юнги готов и душу отдать в залог, лишь бы продолжать. Шальная мысль об их вечной пропаже мелькает искрой перед глазами. Юнги тушит её, пока не начался пожар. Отрывается от Чимина, раздосадовано выпускающего облачко пара, и непонимающе смотрит. — Ты можешь быть неправильным хотя бы раз в жизни? — бормочет Пак. Он усаживается удобнее и подтягивает колени к груди, обхватывая кажущимися короткими из-за пуховика руками, пряча лицо. Юнги выравнивает дыхание и вытирает влажные от слюны губы рукавом. Подползает ближе, осторожно, чтобы не спугнуть, заключает в свои объятия, поправляет выбившиеся из-под шапки волосы и целует в открытый висок. Нежно, до стягивающего нутро жгута трепетно. Чимина так не целовал никто. И никогда больше не будет – он не позволит. Юнги доводит Чима до его комнаты, где ничего не тронуто, а лишь прибрано и разложено по своим местам. Он заверил мать, что с младшим всё в порядке, стараясь сохранять хладнокровие, в то время как внутри происходит невесть что. Свои красные щёки Юнги списывает на мороз, как и дрожащие пальцы, лёгкое заикание. Он не понимает, что с ним. Скопище эмоций то подкидывает вверх, то отшвыривает плашмя о земную кору. Чимин жмётся, едва удерживается на ногах, и его приходится прижимать крепче к себе, чтобы не упал. Юнги не может заметить слабой улыбки Пака, тычущегося в его плечо носом. Как только дверь закрывается, отрезая праздничную канитель полумраком пустой спальни – Мин неловко покашливает, ведя Чима к кровати. Тот садится на край, пальцами сминает ткань и смотрит исподлобья на старшего. — Тебе нужно отдохн... — Останься, — перебивает Пак. Он прожигает Юнги и плечи старшего опускаются, сам он сутулится и качает головой: «нет». Чимин прикусывает губу, отводит взгляд в сторону и шуршит простынями, удобнее укладываясь на маленьком островке постели. Привычка шмыгать носом ещё с детства. — Почему ты сделал это? Только не говори, что иного выхода привести меня в чувства не было. Мин задерживает дыхание на миллисекунду, будто это поможет найти верное решение. Как студент, ищет ответы на потолке и по стенам, но натыкается лишь на молчащие обои и пару старых плакатов, отдающих глянцем в темноте. Чимин терпеливо ждёт рядом. — Может, и не было, — пожимает плечами Юнги, глядя на Пака. Он переминается с ноги на ногу, чертыхается в сердцах и делает шаг вперёд. Присаживается на край, прочищает горло и неловко кривит рот в подобие улыбки. — Я не думал, вообще-то, хотя это и редко случается. Мне просто захотелось. — Конец света не наступит, если мы попробуем, — тихо говорит Чимин. — Это не самая лучшая идея. — Мои идеи не бывают хорошими, — младший усмехается, неуверенно хватает Юнги за полы кофты и заставляет повалиться на кровать, но не приближается – лежит, не соприкасаясь даже плечами, прижимая ладони к нагревающейся простыне. Косо поглядывает на онемевшего брата, который сверлит дыры в потолке. Губы машинально изгибаются в улыбке, а дыхание выходит через раз, и то сбито, слишком шумно. Чим прочищает горло, покусывает внутреннюю сторону щеки и не знает, куда себя деть. Он догадывается, что и Юнги сейчас не комфортно – неподвижный, Мин походит на сваленное изваяние, тонущее в одеялах. — Соберёшь свои вещи завтра? — глухо интересуется старший. — Для учёбы тебе нужна более практичная одежда, а свитеры надевай для меня. Чимин едва слышно покашливает, чувствуя, как к щекам прилипает кровь, и молча соглашается. Юнги удовлетворённо улыбается, протяжно выпускает кислород и поворачивается на бок, глядя на смущённого младшего. — Я не знаю, к чему это приведёт, но доверяй мне во всём, ладно? И не лги. — Я не умею по-другому, — признаётся Чимин, теребит шерстяную нить кофты, пряча пальцы в рукавах. — Ну, мы постараемся это исправить, — Юнги выглядит уверенным в своём обещании, а Чиму думается, что его давнее немое желание исполняется там же, где оно родилось.