Photon

Намджун с интересом наблюдает за Чимином. Тот выглядит счастливым и отдохнувшим, не перестаёт улыбаться. Киму кажется это подозрительным, потому что Пак ничего не рассказывал о поездке в родные места, и, насколько Нам знает, тот ненавидит всё связанное с домом. Сам Джун подпирает стену плечом, склонив голову чуть влево. Широкий рукав свитера Чимина оголяет его острые локти, когда младший тянется к дальней полке шкафа. Уборка после праздников идёт полным ходом. Пак проходится тряпкой по краю выступа, сдувает чёлку с глаз и по-кошачьи чихает. Намджун фыркает, подходя ближе. — Отдохни немного, — советует он. Чим оборачивается и уверяет, что он не устал и хочет поскорее закончить с генеральной. — Куда-то торопишься? — У Юнги слишком много дел и он почти не ест – хочу приготовить что-нибудь, — Чимин вытирает потёкший нос рукой. Сейчас многие жалуются на простуду, что не удивительно – погода стоит мерзкая: мокрый снег, слякоть, ни намёка на солнце. — О себе бы так заботился. — Я в порядке, — он отряхивает пыльные руки о джинсы. Намджун что-то бормочет под нос, откидывает тряпку в сторону и исчезает за дверью кабинета. Устало раскинувшись на мягком диванчике, Пак уставился в потолок. Уже который день он не может избавиться от дурной улыбки и желания постоянно двигаться, делать что-то, болтать. С ним такое впервые за долгое время, и он даже сравнивает это с эффектом съедения килограмма шоколада, только без лишних последствий. Он чувствует себя идиотом, но зато счастливым. Находиться с Юнги до жути неловко, однако наблюдать за ним и иногда ловить на себе его взгляд – чертовски приятно. — Чаю? — предлагает Намджун, проходит к Чимину и тут же протягивает ему чашку с горячим напитком. Пахнет бергамотом и Пак прикрывает глаза, осторожно делая глоток. Ким опускается рядом, продавливая под собой мягкий диванчик и вытягивает длинные ноги, вздыхая, будто пробежал несколько километров. Чим на это забавно фырчит. — Кафка давно тебя не видел. — Я записался на вечерние курсы по подготовке к поступлению, они начнётся со следующей недели, так что вряд ли найду... — Рад, что ты решил взяться за ум! — Намджун весело хлопает Чимина по плечу, и тот смущённо утыкается хлюпающим носом в чашку. — И, Джун-а, Юнги попросил больше не работать здесь. — Пальцы крепко обхватывают горячий фарфор. Нам молчит, обрушивая на Чима липкую тишину, и без того смущающую младшего. Намджун трёт переносицу и пытается ухмыльнуться, но выходит ненатурально. — Но когда ты слушал кого-то последний раз, да? — Он нашёл другой вариант. Так что это последние девять дней, что я буду здесь, — сообщает Чимин, отпивает немного чая и поднимается с места. Намджун так и сидит на диванчике, ногтем скребёт по расписному весеннему узору на чашке, морщась от неприятного звука. Не нужно быть дураком, чтобы понять, что произошло в новогодние праздники. В Джуне зарождается склизкая ненависть к неправильности происходящего между Паком с Юнги, и, хотя поначалу он реагировал на чиминовы рассказы не так рьяно, списывая на подростковое буйство, сейчас всё совсем по-другому. Он должен показать Чимину, что это ошибка. Paul Anka – It's A Sin Юнги возвращается к двенадцати ночи, скидывает рюкзак на пол. Практика выматывает, но это чувствуется лишь за порогом дома, когда вдруг тишина и ненужность сваливаются комом, а мысли, не тревожащие весь день, накрывают с головой. Плечи ноют. Юнги разминает замёрзшие пальцы, кладёт ключи на место. Из гостиной доносится музыка и подпевание. На Чимине растянутый свитер пастельных тонов, шорты; носки в бело-голубую полоску, собрались гармошкой на щиколотках. Он почти бесшумно скользит котом, из стороны в сторону, совершенно не смущаясь своего вида, потому что так удобно. Подпевает, перебирает ногами, качает бёдрами и пьёт виноградный сок, воображая его вином. Улыбается, заигрывает, притягивает к себе взгляд застрявшего в проёме Юнги. Для Мина Чимин – секрет. Тайна, такая смелая и страшная одновременно, за которую его бы закидали камнями, узнай об этом кто-то кроме них двоих. Для Юнги – Чимин панацея от всех болезней и скверного расположения духа. Младший брат, сорвавшись с места, хватает старшего за руку, тянет в свой танец, дрейфуя волнами незыблемого очарования. Пальцы Чимина тёплые, его губы изгибаются в улыбке, он танцует и заставляет двигаться Юнги. Мину не следует подчиняться, но он ничего не может с собой поделать и решает забыться, позволить этому смерчу охватить их обоих и унести подальше от реальности. Чимин смеётся, потому что из старшего ужасный танцор – тот неуклюже выделывает шаги, путается и спотыкается о собственные ноги. Младший берёт руки Юнги и укладывает его ладони на свои бока. Свитер мягкий, приятный на ощупь. От Чимина пахнет виноградом. Он смыкает расстояние между телами, прижимается к футболке Юнги с запахом антисептиков, трётся в уже давно потерявшемся ритме. Глаза Чима сверкают заговорщицкими огоньками, в нём тысячи чертей и пороков, за милым личиком скрывается самый настоящий искуситель, но Юнги продолжает верить в его небесное происхождение, потому что младший не может быть плохим. Он привязан к нему самыми цепкими канатами, а красные нити, кажется, давно растёрли их кисти. Чимин любит дразнить. Музыка продолжает приглушённо навязывать своё настроение, но она не нужна. Лишь фоном, для Чимина, который высматривает в глазах напротив что-то известное лишь ему. Сегодня он постановил, что больше нельзя прятаться друг от друга, и если Юнги не может похвастаться решимостью, то это сделает Чим. Одинаковый рост позволяет смотреть в упор. Шансов для отступления нет, как ни крути, разве что в окно. Ладони Юнги по-прежнему на боках Чимина, старая, пропахшая винилом мелодия заражает романтическими нотками. Анка сладостно твердит о грехе, а Пак притягивается к губам и эфирно соприкасается. — Я поговорил с Джином, и он поможет составить тебе удобный график, чтобы ты не слишком уставал, бегая с работы на учёбу, — вещает Юнги, отступая. Чимин разочарованно кривится, ощущая себя змеем, пытающимся вручить яблоко Адаму. Мин продолжает строить заботливого брата, и Пак понимает, что для того происходящее чересчур аморально, но каково ему, Чимину, жить в полном неведении? — Думаешь, я справлюсь? — вяло интересуется Пак, падая на диван. — Я ни черта не умею. — С таким подходом точно не справишься, но попробовать всегда стоит. Ты ведь хотел... — Я знаю, хён, знаю, — бормочет Чим, прикрывая глаза. Его немного штормит и клонит в сон. Удивительно, думает Пак, что стоит усесться, как усталость обволакивает и ловит в свой плен. Юнги, заметив перемены в поведении Чимина, мягко улыбается. Он подаётся вперёд и ненавязчиво укладывает младшего на бок, покрывая неубранным одеялом. — Снова здесь? — обидчиво тянет Пак, хмурясь. — Почему мне нельзя с тобой? — Всё ещё рано, — едва различимо сообщает Юнги. Чимин не сводит глаз, зарывшись по самый нос. — Добрых снов. Юнги целует в лоб, треплет слипшуюся чёлку и выключает за собой свет, исчезая в спальне. Чимин однажды услышал, что понятие о точке невозврата ложное. Что всегда можно вернуться туда, откуда начал и попытаться снова найти правильный путь. Однако для Пака всё его существование склоняется к ленте Мёбиуса, и, что бы он ни делал, приходит к одному и тому же. Блуждать в потёмках, чтобы столкнуться со стеной, за которой, возможно, существует выход. Он вдавливается лбом в преграду, жмурится, хочет разбить её, раскрошить в труху и высвободиться, но ничего не выходит. Вздрогнув всем телом, Чимин распахивает глаза и упирается взглядом в потолок. Его знобит, спина и лоб мокрые, отросшие волосы липнут к лицу. Он хмурит брови, пытается найти удобную позу и подаётся вправо, неожиданно сваливаясь с дивана и врезаясь в пол. Кряхтит, упирается ладонями, приподнимаясь. Неразличимые ночные кошмары списываются на простуду и недавнее прибытие домой. Когда Чим возвращался к Юнги, он думал, что наверняка всё поменяется, но он всё ещё спит в гостиной, а старший так же осторожничает, как и на прошлой неделе, как и всю жизнь. Чимин поднимается, шаркает к двери миновой спальни и приоткрывает её. В комнату просачивается блёклый свет с улицы. Одеяла поддёрнуты синевой, а сам Юнги громко сопит, лёжа на боку. Шмыгнув носом, Чим просачивается внутрь, прикусывает губу, будто это поможет избавиться от скрипа половиц. Он думает, каким же, чёрт возьми, стал тяжёлым, но быстро отмахивается от навязчивой мысли. Обойдя кровать стороной, Чимин встаёт на неё коленями и подползает к спящему Юнги. Недолго размышляя, обнимает со спины и утыкается носом между лопаток. — Что ты делаешь? — сонная настороженность противна Паку. Он хочет сказать, что пришёл, потому что нехорошо чувствовал себя, потому что на диване жарко-холодно-одиноко, потому что голова гудит и не соображает, но вместо этого Чимин бормочет: — Грею тебя, — и крепче прижимается к старшему. — Не холодно ведь, — хрипит Юнги. Порой оказываться в подобном замке напрягает. Они не знают, что можно делать, а что запрещено. Чимин впитывает неуверенность Мина – она у них одна на двоих, скользкая и вязкая, не позволяющая делать шаги вперёд. — Холодно, — парирует Чимин. Приклеивается грудной клеткой к лопаткам, но не пристаёт, не шарит ладонями по телу, а лишь мерно дышит около уха. Отрицание не имеет смысла, Юнги получает удовольствие от простого телесного контакта. Собирает в кулаки силу и желание, ловит чиминовы руки и накрывает их своими, прижимая к животу. Он не умеет обращаться со словами, не умеет склеивать эмоции в них и делиться. — С тобой всё в порядке? — интересуется Юнги, прислушиваясь к странной вибрации от дрожи. — Вполне, — мычит Чимин. Мин хмурится, разворачивается на другой бок. Пепельная кожа Пака поблёскивает в приглушённом свете испариной. Раскрытые хрупкие плечи подрагивают время от времени, а сам Чимин облизывает сухие губы и виновато, криво улыбается. — У тебя же температура! — охает Юнги, соприкоснувшись с горячим липким лбом. Он подпрыгивает с кровати, еле как выпутывается из простынь, оставляя озадаченного Чимина. Последний слышит, как Юн носится по квартире, прибегает с электронным градусником, и, вручив, убегает вновь. Взвинченный, сонный и лохматый, Мин помогает выпить жаропонижающее, укрывает одеялами, несмотря на протесты, что Чимин не инвалид и может справиться со всем сам. В конце концов, младший упрашивает Юнги успокоиться и лечь, наконец, с ним. Мин позволяет себе обнять Чима со спины, кидая тихое «спи». Он корит себя в том, что Пак захворал, и обещает обязательно защитить Чимина от него самого и болезни – кости под миновыми ладонями слишком острые, а короткие пальцы прохладные. Юнги боится сломать и без того хрупкое существо своей напористостью. На следующий день Юнги запрещает Паку идти на последние дни отработки и сам отпрашивается с занятий. «Ничего важного» — мимоходом заверяет он удивляющегося Чимина. Младшему становится не по себе. Он отвергает любой озноб, говорит, что всё в порядке, повторяет это как мантру, когда как Юнги варит куриный бульон. Чимина тошнит от запаха, но он благодарно принимает кружку с дымящейся жирной жидкостью. — Пей, — настоятельно рекомендует Юнги. Чимин глотает ненависть к себе со вкусом курятины, глядя на беспокойное, но довольное лицо брата. Возможно, не так и уж плохо радовать его время от времени простыми вещами. Ещё пару антибиотиков, понижающаяся, наконец, температура. Чимина клонит в сон, он не поднимается с постели, а простыни под ним неприятно мокрые. Он ворочается и глухо покашливает в подушку. За окном бушует небольшая метель, снежные хлопья завораживают. Юнги присаживается на край кровати и внимательно разглядывает младшего. Волнение и неловкость настигают обоих врасплох. Чимин медленно моргает, сопит забитым носом и пялится в потолок. Ему стыдно, что людям вокруг часто приходиться корпеть над его больными мощами, будь то рецидив или же обычная простуда. Чимин чихает и шмыгает. Юнги невольно улыбается, но тут же его лицо меняется на более серьёзное и он заботливо поправляет сползшее с плеча одеяло. — Ты можешь перестать вести себя так, будто я валяюсь на смертном одре? — сипит Пак. — Да, когда ты будешь в порядке. — Но я в порядке. Губы Юнги искривляются в недовольстве. — Ладно, что ты предлагаешь? — Посмотреть кино? — оживает Чим. Он наполовину выползает из-под одеяла и одаривает Мина очаровательной улыбкой. — Но мне нужна маска, чтобы я не заразил тебя. Одного сопливого существа здесь вполне достаточно. У Юнги несколько повязок – полезно быть студентом медицинского. Чимин надевает её сам, пока Мин перебирает диски с фильмами. Их немного, но все отличные, Пак знает наверняка. Старший действует чересчур придирчиво, отбирает один за другим, пока не воскликнет короткое «о!», поворачиваясь к Чимину. — «Хоть раз в жизни»? — Отлично, — соглашается Пак. Юнги включает DVD и гасит свет, мостится рядом, забирая часть одеяла себе на колени. Чимин не может сдерживать улыбки с сюжета, но в то же время кино отходит на второй план, оставляя лишь музыку. Маска причиняет небольшой дискомфорт. Искоса поглядывая на занятого просмотром Юнги, Пак неуверенно шевелится, опускает руку и рыщет ею под одеялом, находя чужую. Мин слышно выдыхает, не отрывая глаз от телевизора, но он действует увереннее Чимина и обвивает его кисть пальцами, разглаживая острые костяшки с непроходимыми мозолями. Младшего коробит то, что Юнги трогает эти уродливые признаки его болезни. Хочется непременно выскользнуть, но также никогда не отпускать. На экране ночной Нью-Йорк и старые песни через сплиттер у героев. В реальности волнующийся Чимин и его влажные ладони. Юнги, возможно, нужно быть сдержаннее, но он нерешительно приближается, шурша тканями. Чим поворачивается и озадаченно смотрит на старшего. Тот сокращает расстояние до минимума, выдыхает в маску, делая воздух между горячим. Кончиками пальцев пробегает по оголённой скуле, подцепляя краешек повязки, но тут же передумывает и укладывает руку на шейный изгиб Чимина. Рассматривает и изучает, как Пак не смеет отводить взгляд. Юнги приподнимается, шурша хлопком, тянется к лицу и покрывает веки точечными поцелуями. Чимин буквально трепещет в чужих-родных руках, мелко дрожит и не знает, куда себя подевать. Слишком интимно, слишком смущающе для такого замкнутого Юнги – это вовсе не в стиле старшего, такие действия, но мажущие по вискам губы уверяют в обратном. Мин жадно вбирает флёр чиминовых волос, путает в них пальцы, с какой-то терпкой маниакальностью стягивая истончённые пряди на затылке. Отпускает и отрывается, покрасневший, с лихорадочным блеском в глазах. Теперь Чимин ставит под сомнение здоровье старшего, а не собственное. Юнги примыкает к шершавому материалу с лёгким антисептическим запахом. Чим приоткрывает рот, не имея понятия, что и как должен делать, а просто подчиняется порывам и Юнги, который через ткань целует влажные губы. Ресницы подрагивают, пальцы на боках Мина судорожно комкают домашнюю футболку. Чимину нечем дышать, ему жутко жарко. Хочется немедленно в холодный душ, температура возрастает, и в этот раз не из-за простуды и одеял, а из-за Юнги, переключающегося на шею. Его пульсирующая венка в точности показывает состояние сердца. Юн кончиком языка проходится по сонной артерии, с причмокиванием оставляет краснеющий след. Чимин его. Ладони под футболку: бедренные кости, полосы рёбер – ходячая анатомическая шпаргалка. Задетый титановый шарик и первый сдавленный стон выгибающегося навстречу Чимина. Его голова опускается на ключичный изгиб Юнги, а дыхание, уже через ненужную маску, граничит градусом с лавой. — Хён... — сдавленно выдаёт Пак, упираясь руками о мягкую обивку дивана. Юнги приходит в себя, его буквально откидывает в сторону. Он смотрит на Чимина с тревогой и желанием попросить прощения. Пак поджимает губы, стягивает мокрую маску и разочарованно усмехается. — Не готовы ещё, да? Юнги нечего ответить. Он потягивает ладонь к лицу младшего, но тот качает головой, выпутывается из-под одеяла и, шатаясь, скрывается в ванной. Пальцы крепко сжимают ободок раковины, лихорадочный румянец сходит, оставляя лишь два пятна на заострённых скулах. Теперь Чимину круги под глазами кажутся ещё более заметными. Всё, что он видит – искривлённый уродец. Мысль, что Юнги не хочет его из-за внешности не даёт покоя. Чимин, своей тихой, полумёртвой частью здравомыслия понимает, что это не так, но другая скалится и шероховато нашёптывает обратное, заглушая первую. Если бы у Пака имелась возможность задушить её, он обязательно бы попытался, но эта его гадкая половина никак не желает исчезнуть. Она то мелькает волчьей мордой, то искажает чиминово восприятие собственной внешности. Пак вытирает выступившую влагу с уголков глаз и обессиленно опускает плечи. Разносится оглушающий стук, и беспокойный голос Юнги заставляет Чимина отшатнуться от зеркала. — Выйди, пожалуйста, — с нажимом просит он. Пак умывает лицо, натягивает неряшливую улыбку, редко используемую здесь, с Мином, и открывает дверь. Юнги почти раздражён и строг – лишь слепой не мог бы заметить покрасневшие белки глаз и припухшие веки. — Жуть, как нос зудит, — зачем-то неправдой оправдывается Чимин. Повисает короткая напряжённая тишина, треснувшая под ударом миновой ладони о стену. — Не ври, чёрт возьми, я же просил не врать! — бесится он, наступая на Чимина, давшего задний ход. — У нас сложнее, чем у других, потому что изначально неправильно. — Тебе противно? — на грани слышимости спрашивает Пак. — Со мной. Тебе противно? — Нет, — фыркает Юнги. Чимин прислоняется к кафельной стене, охлаждающей спину через ткань футболки, сутулится и устало смотрит в пол. Мин обхватывает пальцами подбородок младшего, заставляя поднять глаза. Взгляд Юнги выражает ещё не произносимые обещания, и Чимин предугадывает наперёд, что тот скажет. Однако ошибается в каждом слове. — Мне не противен ты, я – единственный, кто виноват во всём происходящем, и мне страшно разрушить остатки имеющегося, жалкого равновесия. Ты ведь знаешь, когда что-то пойдёт не так и мы это поймём, станет только хуже? — Пусть это «когда» произойдёт когда-нибудь, — надломлено просит Чимин, перехватывает кисть Юнги и кладёт на свою грудную клетку. — Ты ни в чём не виноват, никогда не говори, что ты виноват, потому что это не так. Я хотел... я надеялся заполучить хотя бы каплю твоего внимания, и теперь, когда мы зашли достаточно далеко, когда знаем о своём отношении друг к другу – будет несправедливо всё бросить. — Я не собирался бросать, — нетерпеливо выдыхает Юнги. — Я хотел дать нам время привыкнуть. — Ладно, — чиминово настроение меняется со скоростью звука. Он подтягивает Мина к себе за край футболки и лукаво улыбается. — Один... — Что?.. — не понимает Юнги. Чимин продолжает сминать ткань одной рукой, ладонью другой закрывая рот Мина, чтобы тот ничего не говорил. — Два, — считает Пак, поясняя: — Время – это цифры. Я буду считать, пока мы не привыкнем. Три. Напряжённость Юнги степенно спадает, широко распахнутые глаза привычно прикрываются веками. Четыре. Пальцы Чимина выпускают футболку старшего, но тот не отдаляется, наоборот, делая нерешительный шаг навстречу. Пять. Юнги накрывает кисть Чимина ладонью, убирая ото рта и укладывая на своё надплечье. Другой рукой упирается о кафельную плитку, стирает последний рубеж, и на недосказанное «шесть» прикасается к уголку чиминовых губ. Если это не ответ, то Чимин не знает. Юнги отстраняется и дёргает Пака на себя, крепко обнимая ошарашенного брата, шмыгающего забитым носом над ухом.